Сын Уизли

Вечер в каюте Дурмстранга был наполнен тем особым, глубоким полумраком, который бывает только в тёплых деревянных помещениях, когда за стенами бушует мороз.

За иллюминаторами гудел лютый февральский ветер, погоняя по скованному льду Чёрного озера колючую позёмку. Корабельные снасти тихими голосами поскрипывали на сухом холоде, но в каюте у чугунной печи-буржуйки было тепло и сухо. Пахло высушенными стеблями черники, чабрецом, пряным египетским маслом от куртки Билла и витавшим в воздухе запахом свежевырезанной кедровой стружки.

Доминик уже час как спал в своей кровати. Он свернулся калачиком под двумя плотными шерстяными одеялами, крепко обнимая обеими ручонками своего деревянного Урея.

Лития сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги. В её руках была глиняная кружка с горячим яблочным чаем. Синие волосы, освобождённые от строгих заколок, мягкими волнами рассыпались по плечам. Она смотрела на гипнотизирующие языки пламени за ажурной дверцей печи, и её лицо в этом оранжевом свете казалось невероятно мягким, почти домашним - без той стальной защитной брони, которую она носила перед дурмстранговцами.

Билл присел на низкую скамью напротив. В его руках была остывшая кружка с тёмным элем, но он к ней даже не притронулся. Его пальцы с мозолями и короткими шрамами от древних заклятий нервно покручивали глиняный ободок. В его взгляде, всегда умевшем скрывать эмоции за лёгкой улыбкой, сейчас стояла особая, тихая робость.

Он спас сотни людей из ловушек египетских гробниц, смотрел в глаза сфинксам и сдергивал проклятия с золотых саркофагов, но прямо сейчас, перед этой женщиной и памятью о её одиночестве, он чувствовал себя абсолютным учеником.

Билл несколько минут молча смотрел на огонь, собираясь с духом, а потом тихим, боясь спугнуть эту неожиданную тишину голосом, спросил:
- Можно... задать несколько вопросов?

Лития не сразу повернула голову. Она сделала небольшой глоток чая, ощущая, как пряное тепло медленно стекает внутрь, и негромко, ровно ответила:
- Если они о Доминике - конечно.

Билл глубоко выдохнул. Плечи его немного опустились, а на губах появилась неловкая, совсем мальчишеская улыбка.
- Когда он родился?

- Седьмого февраля, - Лития чуть улыбнулась уголкам губ, возвращаясь памятью в тот день. - В половине одиннадцатого утра. На севере Норвегии в тот день была страшная метель. Снег завалил двери дома почти до половины, а за окнами шумел океан.

- Вес? - Билл подался чуть вперёд.

- Пять килограммов двести, - спокойно, словно об обычной вещи, произнесла Лития.

Билл замер. Его синие глаза округлились, он даже слегка подался назад от неожиданности:
- Пять двести?!

Лития не удержалась и тихо, искренне рассмеялась. Этот звук - чистый, без привычной сухой дистанции - прозвучал в каюте удивительно звонко и тёпло.
- Именно так. Я до сих пор иногда смотрю на его тонкие запястья и не понимаю, как этот богатырь вообще во мне помещался. Повитуха, когда принимала его, только качала головой и говорила, что рождается будущий конунг.

Билл впервые за долгое время рассмеялся вместе с ней - тихим, но искренним смехом. Напряжение, висевшее между ними тяжелой тучей последние несколько месяцев, вдруг растаяло, оставив место чему-то абсолютно простому, человеческому и настоящему.

- А рост? - продолжил Билл, жадно впитывая каждое слово, словно путник в пустыне.

- Пятьдесят семь сантиметров. Родился уже с густыми, совершенно рыжими волосами. Повитуха смеялась, что вместо младенца мне подкинули маленького лисёнка.

- Первый зуб?

- В семь месяцев. Нижний правый. Ужасно капризничал три дня, ни к кому не признавал идти, спал только у меня на груди. Я тогда три ночи не смыкала глаз, ходила по комнате и напевала ему старые варяжские песни.

- Первое слово... - Билл на мгновение замялся, его голос стал совсем мягким. - «Мама»?

Лития качнула головой, едва заметно улыбаясь воспоминаниям:
- Нет. Предваряя твои догадки - не «мама».

- Правда? А что же?

- «Дай».

Оба снова тихо засмеялись, зажимая рты ладонями, чтобы не разбудить спящего за перегородкой мальчика
.
- А «мама» была уже второй, - добавила Лития, глядя на колыхание огня. - Появилась недели через две, когда он сообразил, что просить «дай» у меня намного эффективнее, чем просто требовательно кричать.

- А характер? - Билл положил локти на колени, вглядываясь в её профиль.

- Твой, - без единого колебания ответила Лития.

- Не может быть.

- Упрямый до невозможности. Ужасно любопытный. Если что-то заинтересовало - пока не разберётся до последнего винтика, пока не расковыряет чары или не потрогает руками, не успокоится. Но при этом... удивительно ласковый. Любит обниматься. Любит просто залезть на колени и сидеть на руках, когда ему читают. Любит драконов - готов слушать про них часами и просить рисовать их на каждом чистом пергаменте. Любит снег... Но боится грозы. Когда на севере гремит молния, он сворачивается клубочком и прячет нос у меня под мышкой. И до сих пор ни под каким соусом не ест брокколи.

Билл слушал её, и с каждым новым словом в его груди что-то физически сжималось. Жгучий стыд и запоздалое, беспощадное осознание накатывали тяжелыми волнами: сколько же первых шагов, первых набитых шишек, первых смешных слов, побед и слез прошло мимо него.

Сколько ночей она несла эту радость, эту тревогу и эту дикую физическую усталость абсолютно одна. В глухой северной деревне, без поддержки, без подстраховки.

Он долго молчал, опуская взгляд на свои сцепленные пальцы. А потом тихо, почти шепотом, задал вопрос, который боялся произнести все эти дни:
- Полное имя?

Лития сделала маленькую паузу. Она медленно поставила кружку на деревянный столик, повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза - глубоким, ясным взглядом.
- Доминик Артур Уизли.

На лице Билла отразилась такая буря эмоций - от дикого шока до невероятной, неверующей и беспредельно счастливой улыбки, - что Лития невольно отвела взгляд, смущённая этой открытой вспышкой чужих чувств.

- Ты... ты оставила ему мою фамилию? - голос Билла дрогнул и сорвался.

- Конечно, - ответила она тихо, но со стальной, непререкаемой уверенностью. - Он никогда не был незаконнорождённым ребёнком в моих глазах. Он - Уизли. По праву крови и по праву моей памяти о том, что между нами было. Так же, как и ты.

Билл крепко сжал челюсти. В его глубоких синих глазах блеснули слезы, которые он даже не попытался скрыть или смахнуть. Он закрыл лицо ладонями на пару секунд, глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, и, опустив руки, произнес с искренней, исходящей из самого сердца благодарностью:
- Спасибо... Лити. Спасибо тебе за это.

Он перевёл дыхание, вытер угол глаза тыльной стороной ладони и, немного помешкав, задал ещё один вопрос, который давно жёг ему душу:
- Можно... когда-нибудь познакомить его с мамой и папой? С Молли и Артуром? Они... Лити, мама просто с ума сойдёт от счастья. Она столько лет мечтает о внуках, а тут... такой мальчишка.

Лития долго молчала. Она повернула голову и посмотрела сквозь приоткрытую резную дверь каюты на маленькое, ровно дышащее одеяльное гнездо.
- Можно, - наконец проговорила она. - Но только если рядом буду я. Я... пока не готова отпускать его надолго, Билл. Он всё ещё слишком маленький. После нескольких часов без меня он всегда начинает оглядываться и искать меня глазами. Это не потому, что он не любит других или капризничает. Просто... Я - его дом. Его единственная абсолютная уверенность в этом мире.

Билл мягко, с бесконечной теплотой улыбнулся. В его взгляде не было ни капли мужского задетого тщеславия или обиды - только глубочайшее уважение к женщине, которая выстроила этот «дом».
- Знаю. Я уже понял. И знаешь... Я этому даже рад. Потому что теперь я вижу, каким бессмысленно счастливым, любимым и защищенным был мой сын все эти годы. Благодаря тебе.

Следующее утро началось не с привычного дурмстрангского горна, а с громкого детского писка и топанья маленьких ног. Доминику исполнилось пять лет.

Первую половину дня Билл и Лития решили полностью отдать только ему. Никаких проверок свитков, никаких министерских отчётов, никакой политики и посторонних глаз - только мама, папа и именинник.

Пользуясь тем, что в честь праздника Билл выхлопотал у Дамблдора короткий отгул, они отправились через каминную сеть прямо в Косой переулок.

Февральский Лондон встретил их лёгким, кусачим морозцем и чистым, пушистым снежком, который хлопьями ложился на брусчатку.
Доминик, одетый в тёплый синий комбезик, подбитый мехом, и смешную ушастую шапку, был вне себя от восторга. Он носился от витрины к витрине, оставляя отпечатки своих маленьких варежек на защитных стёклах лавок.

В магазинчике «Зонко» и лавке сладостей Билл готов был скупить буквально всё, на что падал восхищенный взгляд сына. Но Лития твёрдо контролировала процесс, не давая отцу баловать ребёнка сверх меры. В итоге Ник стал счастливым обладателем механического деревянного дракона, который умел рычать и выпускать из ноздрей безобидный искрящийся дым, и коробки сочных сахарных перьев.

- Папа! Мама! Смотрите, там! - Ник вдруг застыл у заснеженной витрины кафе Флориана Фортескью. - Мороженое! Зеленое!

- Ник, на улице февраль, - мягко качнула головой Лития, поправляя ему шарф.

- Но оно же с магическими искриками! И с фисташками! Пап, ну пожалуйста! Только один лиз!

Билл посмотрел на сына, потом на Литию и заговорщически подмигнул мальчику:
- Пойдём возьмем. Совсем маленькую креманку. Мы попросим мистера Фортескью добавить туда согревающий сироп из сосновых почек.

- Заболеет, Билл, - вздохнула Лития, скрестив руки на груди и глядя на них обоих.

- Не заболеет, я проконтролирую. Сироп работает безотказно.

- Заболеет, - повторила она с интонацией пророка, который точно знает будущее.

Доминик задорно рассмеялся, подпрыгивая на месте в своих сапожках:
- Не заболею! Я уже большой и самый крепкий в мире дракон!

Спустя полчаса, когда они уже возвращались к камину в «Дырявом котле», Доминик, крепко держа за руку Билла и сжимая в другой руке деревянного дракона, вдруг резко остановился и выдам сухой, отчетливый кашель:
- Кхм... Кхм-кхм!

Лития остановилась как вкопанная. Она медленно повернулась и одарила Билла тем самым фирменным взглядом, в котором читалась вековая мудрость всех матерей мира: от «Я же тебе говорила» до «Попробуй только не вылечить его до вечера».

Билл виновато взъерошил затылок, поджал губы и сделал самый невинный вид, на который был способен:
- Похоже... согревающий сироп мистера Фортескью требует доработки.

- Кто бы мог подумать, - иронично изогнула бровь Лития, но в глубине её синих глаз уже плясали тёплые смешинки.

К пяти часам вечера они вернулись в заснеженный Хогсмид и поднялись на второй этаж зарезервированного уютного зала в пабе «Три метлы».

Там их уже ждал настоящий человеческий ураган. Семья Уизли прибыла почти в полном составе, и маленькая комната с камином мгновенно заполнилась смехом, шумом, топотом и яркими рыжими шевелюрами всех оттенков.

- А ну-ка, дайте мне взглянуть на этого богатыря! - Чарли Уизли первым подскочил к племяннику, сходу подхватил Доминика на руки и подбросил почти к самому потолку.

Ник визжал от неожиданности и восторга. - Какой крепыш! Билл, да он же вылитый ты в детстве, только взгляд умный - сразу видно, в маму!

- Эй, не забирай у парня праздник, драконовед! - Фред и Джордж материализовались с двух сторон одновременно. Они синхронно взмахнули палочками, и над головой Доминика с громким хлопоком взорвался сноп безопасных, золотых и пурпурных хлопушек. Из них вылетели маленькие бумажные дракончики, которые закружились в воздухе, рассыпая искры.

- Набор для начинающего проказника! - объявлял Фред.

- Спецзаказ от любимых дядей! - добавил Джордж, сунув Нику в руки хлопающую коробку.

Рон, немного смущаясь своего высокого роста, протянул Нику сверток, который был размером едва ли не с половину самого именинника:
- Это... Шоколадная лягушка. Великанская. Она не прыгает, но зато ужасно вкусная. С днём рождения, мелкий.

Джинни подошла ближе всех, опустилась перед мальчиком на колени и бережно обернула его шею длинным, мягким алым шарфом:
- Я сама связала. Вплела туда согревающе-защитные чары. Чтобы никакой северный холод к тебе не приставал.

Перси с важным видом вручил Нику большой том в темном кожаном переплете:
- Поучительная книга древнескандинавских сказок. С иллюстрациями, которые оживают, если провести по ним пальцем.

Лития стояла чуть в стороне у стены, наблюдая за этим хаосом. Её сердце сжималось от сложных, противоречивых чувств. С одной стороны, она видела, как искренне, без единого капли наигранности эти люди приняли её сына. С другой - она всё ещё хранила ту самую материнскую настороженность обожжённой женщины.

Но когда мадам Розмерта лично внесла огромный торт, украшенный горящими свечами и двигающейся фигуркой спящего венгерского хвосторога, а все Уизли хором затянули «Happy Birthday to you», Лития почувствовала, как её прежняя отстраненность тает.

- Давай, герой! Загадывай желание и дуй! - скомандовал Билл, осторожно придерживая сына за плечи.

Доминик набрал полную грудь воздуха, зажмурился изо всех сил - так, что на носу собрались смешные веснушчатые складочки, - и сдул все пять свечей с одного захода!

Зал взорвался аплодисментами и радостными криками.
- Что загадал, Ник? - ласково спросила Лития, подавая сыну салфетку.

Мальчик посмотрел на неё с абсолютной, взрослой серьёзностью:
- Не скажу. А то не сбудется.

Ближе к десяти вечера шумный праздник завершился. Оглушённый эмоциями, подарками и сладостями Доминик уже еле переставлял ноги, засыпая на ходу.

Билл проводил их до самого причала Дурмстранга. На морозном ночном воздухе он тихо попрощался, поцеловал сына в висок, крепко, задержав дыхание, сжал ладонь Литии и отправился к себе в замок.
Лития принесла засыпающего ребёнка в каюту, аккуратно переодела его в пижаму и уложила в тёплую постель.

Она опустилась на край матраса, гладя его по спутанным рыжим волосам. Перевозбуждение уходило, уступая место глубокой, мягкой детской дреме.

- Мам... - тихонько прошептал Доминик, едва открывая слипающиеся глаза.

- Что, мой хороший? - Лития наклонилась ниже, убирая челку с его горячего лба.

Мальчик потянулся к ней, обхватил её шею своими маленькими ручками и уткнулся носом ей прямо в ухо.
- Я... я тебе шепотом скажу, - едва слышно пролепетал он. - Про желание...

Лития улыбнулась, обнимая его:
- Расскажешь?

- Я загадал... чтобы папа больше никогда-никогда далеко не уезжал. Чтобы он всегда был с нами.

Доминик откинулся на подушку, его веки окончательно сомкнулись, и через пару секунд он уже ровно и глубоко заснул, сжимая в ручке край алого шарфа, подаренного Джинни.

Лития замерла.
Она медленно закрыла глаза, выравнивая дыхание, которое перехватило от острой боли.
За эти четыре с лишним года она научилась быть для Доминика всем: и защитой, и домом, и всем миром. Но прямо сейчас, в этой тихой каюте, Лития с абсолютной, беспощадной ясностью осознала: её маленький мальчик уже успел полюбить отца всем своим чистым, не умеющим хитрить сердцем.

И теперь любое решение, которое ей предстоит принять в будущем - уехать ли обратно на Север после Турнира, остаться ли, подпустить ли Билла ещё ближе - будет касаться не только её одной. Каждый её шаг теперь будет ранить или делать счастливым этого маленького человека, для которого наивысшее счастье - это когда и мама, и папа рядом.

Лития наклонилась и прижалась губами к тёплому лбу сына, прошептав в темноту:
- Я что-нибудь придумаю, малыш. Я обязательно что-нибудь придумаю.