Сын Уизли

Январь в Скандинавии не просто правил - он господствовал. Снег, выпавший еще в ноябре, прессовался в толстые, звонкие от мороза насты, а над готическими шпилями Дурмстранга висел сизый, тяжелый туман. Ветер с замкового озера налетал резкими порывами, выбивая снопы искр из рунических жаровен, расставленных вдоль мощеных дорожек.

Но внутри древней крепости было тепло. Камины в дуэльных залах и преподавательских покоях гудели день и ночь, пожирая просмоленные сосновые поленья, а из замковой кухни по коридорам тянулся густой, уютный запах растопленного шоколода, сушеной морошки и свежих сдобных калачей.

В кабинете декана факультета «Гаммель» утро начиналось одинаково.
- Доброе утро, профессор Фогель! - двое пятикурсников, карауливших у дверей, синхронно выпрямились, едва Лития появилась на повороте галереи.

- Доброе утро, ребята, - улыбнулась она, поправляя шерстяную шаль.

На бедре у неё, завернутый в пушистую лисью опушку, восседал Доминик. В свои одиннадцать месяцев малыш стал заметно тяжелее и упрямее. Его рыжие кудри, густые и волнистые, смешно торчали из-под вязаной шапочки, а круглые синие глаза жадно ловили каждое движение вокруг.

- Ба! - громко и авторитетно заявил Доминик, цепляясь пухлыми пальчиками за отворот маминой темно-синей мантии.

- Кажется, наш молодой декан сегодня настроен крайне серьезно, - засмеялся Эйрик, шагнвший из тени арки. - Можно мне подержать его, профессор?

- Нет-нет, Эйрик, - с лёгким смешком ответила Лития, перехватывая сына удобнее. - Если я отдам его тебе до начала занятий, ты снова забываешь про конспекты по защитным кругам. А кроме того... кажется, ты ему нравишься больше, чем деканские лекции.

- Потому что это чистая правда! - хохотнул парень, пока Доминик радостно тянулся к нему обеими ручками.

Студенты во дворе дружно засмеялись. В этих коротких, простых встречах на пороге кабинета было столько искреннего света, что мороз за окнами казался совершенно бессильным.

Однако уже через три дня эта безмятежная атмосфера разбилась о суровую детскую реальность.

Около двух часов ночи Лития очнулась от тихого, жалобного всхлипа. Она мгновенно сбросила теплое одеяло и подбежала к колыбельке, стоящей у камина.

Доминик не кричал во все горло. Он плакал тихо, надрывно, сминал кулачками простынку и сучил ножками.
- Доми... Мой маленький, что такое? - Лития осторожно подняла его на руки, прижимая к груди.

Она приложила губы к его лбу - горячий, но не от лихорадки. Проверила пеленки - сухо. Попробовала приложить к груди - малыш только отвернулся, уткнувшись носиком в ее шею и снова жалобно застонал. И тут, когда он на секунду приоткрыл ротик, Лития увидела: нижняя десна с правой стороны заметно припухла и покраснела. Молочные зубы пробивались наружу с боем.

- Ох, Доминик... Зубки, - тихо выдохнула она, с бесконечной нежностью поправляя влажные рыжие кудряшки на его лбу. - Бедный мой мальчик.

Она достала из шкафчика небольшую серебряную ложечку, заговоренную замковым лекарем на мягкий холод, и осторожно приложила ее выпуклую сторону к воспаленной десне. Малыш на мгновение затих, ощутив облегчение, прижал мамину руку своей пухлой ладошкой, но стоит человеку чуть сместить ложку - заново начинал тихие всхлипы.

Лития принялась ходить по комнате. Шаг, еще шаг. Вдоль книжных полок, мимо письменного стола, заваленного свистками пергаментов, к окну, за которым кружила февральская метель. Она тихо напевала - сначала старую английскую колыбельную, которую когда-то слышала в Норе, затем переходила на плавные, тягучие северные мотивы, подсмотренные у эльфов.

У нее слипались глаза. Волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались по плечам сапфировыми волнами. Ноги гудели от усталости - она ходила по комнате второй час без остановки.

- Потерпи, Доми... Совсем немного, милый... - шептала она, целуя его горячую щечку.

Малыш всхлипнул в последний раз, совсем тяжело вздохнул и наконец безсильно опустил головку ей на плечо. Его дыхание стало ровным и глубоким.

Лития осторожно, едва дыша, подошла к глубокому креслу у камина и опустилась в него. Она понимала: стоит попытаться переложить сына в кроватку прямо сейчас - и этот липкий, мучительный плач вспыхнет с новой силой.

Поэтому она осталась сидеть. Завернула себя и Доминика в тяжелый шерстяной плед, положила его головку себе на грудь и прикрыла глаза.

В окне медленно проступал рассвет. Первые бледные лучи северного солнца заиграли на ледяных узорах стекла, окрашивая комнату в розоватые тона. А через час со стороны замка донесся чистый, гулкий удар бронзового колокола - сигнал к подъему.

Лития открыла глаза. Тело затекло, под глазами залегли темные тени, но когда она посмотрела на спокойно спящего на ее груди сына, крепко обнимающего пальчиками край ее ночной сорочки, в груди затопило невероятное, горячее волнение.
Она не пожаловалась ни единым словом. Она тихо прошептала в рыжую макушку:
«Даже если бы мне пришлось пройти через тысячу таких бессонных ночей... ради тебя я всё равно выбрала бы именно эту жизнь».

А через сорок минут, умывшись ледяной водой и собрав волосы в строгий узел, декан Лития Фогель уже стояла перед своими студентами в дуэльном зале.
- Профессор... вы сегодня бледны. Вы не заболели? - заботливо спросил Якоб с первого ряда.

- Все в порядке, Якоб, - Лития тепло улыбнулась, раскладывая на столе учебные макеты. - Просто маленький мистер Уизли решил, что ночной сон - это слишком скучное занятие для настоящего мага.

По классу прокатился понимающий, сочувственный смех.

Двадцать первое января началось сурово - за окном вопил штормовой ветер. Лития шла по пустующим коридорам замка к своему кабинету, не ожидая абсолютно ничего. Это был обычный рабочий день, заполненный лекциями и проверкой эссе.

Она повернула массивный бронзовый ключ, толкнула тяжелую дубовую дверь...
Хлоп!
С потолка кабинета прямо на нее посыпался густой, мерцающий дождь из иллюзорных золотых и серебряных звездочек, которые беззвучно таяли, касаясь плеч.

- С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ПРОФЕССОР ФОГЭЛЬ! - в один голос выкликнули собравшиеся.

Лития от неожиданности прикрыла рот ладонью и замерла. В её небольшом кабинете с трудом поместилась добрая половина преподавательского состава: суровый мастер Алхимии Сёрен, старая профессоресса Рун, двое замковых лекарей и даже дюжина домовиков в нарядных крахмальных фартуках. На её письменном столе красовался величественный трехъярусный торт, украшенный фигурами из жженого сахара, изображавшими северные сияния.

- Двадцать лет бывает лишь единожды в жизни, Лития, - произнес профессор Сёрен, с редкой для него мягкой улыбкой подступая ближе и протягивая ей букет из редких морозостойких горных астр. - Вы принесли в эти холодные стены столько тепла, что мы просто не могли пройти мимо.

- Вы... вы правда все это... для меня? - у Литии перехватило дыхание, а в углах глаз защипало от подступивших слез.

- Для нашего самого молодого и самого любимого декана! - хором отозвались домовики, радостно хлопая в ладоши.

Новость об юбилее профессора Защиты разнеслась по академии со скоростью кастуемого заклятия. На каждой перемене, в каждом коридоре к Литии подбегали ученики.

Парни из боевого направления «Стор», обычно ходившие с непроницаемыми физиономиями, смущенно подталкивали друг друга в спину, пока их староста протягивал Литии аккуратную коробочку.

- Мы... мы сами вырезали его из карельской березы, профессор, - буркнул Эйрик, отводя взгляд. - Это амулет-оберег. На рунах защиты дома. Для вас и для Доминика.

- Спасибо... - Лития бережно сжала гладкое деревянное изделие. - Я буду хранить его всегда.

После обеда в форточку кабинета влетела знакомая амбарная сова из Англии. На лапке висели два конверта.
Первый был от Чарли:
«Лити!
С двадцатилетием тебя, наш северный профессор!
Мама лично велела передать, что если бы не расстояние, она заставила бы тебя съесть полмиски её фирменного заварного крема. Фред и Джордж в честь твоего праздника запустили во дворе Норы заговоренный салют - правда, он случайно спалил старое пугало, но папа сказал, что это выглядело "крайне поэтично".
Джинни перерисовала твои синие волосы на колдографии и повесила у себя над кроватью. Мы все очень скучаем по тебе, Лити. Помни, что здесь тебя всегда ждут.
Твой друг, Чарли.»

А второй конверт... Второй конверт был вымазан ядовито-розовыми, мерцающими чернилами, а буквы плясали во все стороны:
«ЛИТИИИИИИ!
С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ-А-А!
Я специально купила у торговца в Косом переулке "Праздничные Чернила с блестками"! Правда, этот мошенник замалчивал, что они не смываются с кожи ТРИ ДНЯ! Теперь у меня все пальцы ярко-малиновые, и Аластор Грюм сегодня на инструктаже смотрел на мои руки так, словно я случайно искупалась в зелье видимости!
Я скучаю по тебе до безумия! Обнимай там своего северного сынишку (ты ведь обязательно расскажешь мне о нем, когда мы встретимся, да?!).
Твоя вечно цветная Дора.»

Лития искренне, звонко рассмеялась на весь кабинет, прижимая письма к груди.

Вечером, когда рабочий день угас, а за окном домика закружила тихая, пушистая поземка, Лития разожгла камин. Маленький Доминик, утомившись от впечатлений дня, сладко спал в колыбели.

Она поставила на стол крошечный тортик, переданный эльфами, и воткнула в него две тонкие восковые свечи.

Двадцать лет.
Лития подошла к кроватке, тихонько потормошила сына за плечико:
- Просыпайся, Доми... Совсем ненадолго.

Малыш сонно зажмурился, потер кулачком нос, увидел маму и тут же расплылся в довольной улыбке. Лития усадила его к себе на колени перед горящими свечами.
- Смотри, милый... Сегодня мамин день рождения. Поможешь мне?

Доминик уставился на пляшущие огоньки, удивленно затаил дыхание и потянулся пухлой ручонкой прямо к пламени.

- Э-э, нет-нет, горячо! - с улыбкой перехватила его ладошку Лития.
Она крепче прижала сына к себе, зажмурилась и загадала всего одно, самое простое и глубокое желание: «Пусть мой мальчик растет здоровым и никогда не знает той боли, через которую прошла я»

Она глубоко вдохнула и вместе с Домиником задула огоньки. В домике воцарился уютный сумрак, освещаемый лишь отсветами камина. И в эту минуту Лития Фогель поняла, что абсолютно, безоговорочно счастлива.

Прошло ровно две недели.
За это время замковое общество успело порадоваться еще одному событию - приближающемуся первому дню рождения Доминика Уизли-Фогель. Студенты факультетов соревновались в оригинальности: парни из «Тидлига» принесли мешочек с северными травами для крепкого сна, «Скьюгге» подарили мягкого чародейского ворона, который при нажатии на крыло издавал смешное мурлыканье, а факультет «Гаммель» умудрился заказать у мастера волшебную музыкальную шкатулку из сандалового дерева.

Седьмого февраля Лития пришла на работу чуть позже. В её кабинете собрались старосты всех курсов, чтобы вручить подарки маленькому имениннику. Доминик, восседавший на специальном детском стульчике, деловито рассматривал каждого, а потом - к всеобщему восторгам - измазал щеку и нос голубым кремом от праздничного бисквита, да еще и умудрился поставить аккуратное кремовое пятно на нос самой Литии.

А на следующий день после занятий произошел разговор, которого Лития совсем не ждала.
Когда она выходила из профессорской, ее догнал молодой преподаватель Истории Магии - эрудированный, слегка рассеянный маг по имени Кристиан. Он заметно нервничал, перекладывая из руки в руку тяжелый фолиант.

- Профессор Фогель... Лития, прошу прощения, можно вас буквально на пару слов?

- Конечно, Кристиан, - остановилась она, мягко улыбнувшись.

- Я... я долго не решался сказать, - парень слегка смутился, но смотрел искренне и прямо. - Вы восхитительная женщина. То, с каким достоинством вы держитесь, как преподаете, как заботитесь о сыне... На вас невозможно смотреть без уважения. Если однажды у вас появится свободный вечер... может быть, мы могли бы поужинать вместе в городке?

Лития посмотрела на него с настоящей, глубокой теплотой. В ее глазах не было ни неловкости, ни тени былой боли.
- Это очень приятно слышать, Кристиан. Правда. Спасибо вам за эти слова, - она тихо, легко рассмеялась. - Но сейчас абсолютно всё моё свободное время принадлежит одному маленькому рыжему человеку. И, поверьте мне... он ужасно ревнив.

Кристиан на секунду замер, а затем сам искренне засмеялся, понимающе кивнув:
- Что ж... В таком случае передайте этому молодому человеку, что у него очень серьезный соперник. Но спорить с ним я, пожалуй, пока не рискну.

Они попрощались легкими полупоклонами, оставшись добрыми друзьями и коллегами. Лития шла по мосту Дурмстранга и ловко ловила себя на мысли: отказ дался ей легко и свободно. Ее сердце больше не кровоточило от прошлого, оно просто было отдано сыну.

На следующий день после праздника Лития вместе с Домиником отправилась в маленькое магическое ателье на окраине призамкового поселка. Хозяин заведения - седой колдун в толстых очках - долго настраивал массивную треногу с фотокамерой.

- Попробуем сделать семейную колдографию! - объявил мастер.

Но сделать это оказалось настоящим подвигом.
Стоило фотографу накрыть голову черным покрывалом и приготовиться к вспышке, как Доминик решал, что ему срочно нужно уползти с кресла.
- Доми, сиди спокойно, милый! - смеялась Лития, ловя его за комбинезон.

Во второй раз малыш попытался схватить блестящий объектив. В третий - начал с увлечением дергать маму за длинные синие волосы, пытаясь засунуть прядь себе в рот.

- Молодой человек, сжальтесь над фотографом! - хохотал пожилой маг.

И вот, на десятой минуте, вспыхнула яркая магниевая вспышка, запечатлев момент идеальной, нескрываемой жизни.
Когда через час Лития получила готовую колдографию, у нее перехватило дыхание.
Снимок оживал снова и снова: Лития сидела в резном кресле в своей темно-синей мантии. Доминик одной пухлой ручонкой держится за ее отворот, а другой - изо всех сил сжимает прядь ее сапфировых волос, пытаясь притянуться и чмокнуть маму в щеку. А сама Лития смеется так искренне, подбросив голову назад, что ее глаза буквально сияют настоящим, незыблемым счастьем.

Вечером того же дня она аккуратно упаковала колдографию в плотный конверт и приложила короткое записку:
«Мама, папа.
У нас всё хорошо. Вчера Доминику исполнился ровно год. Он растет невероятно быстро - иногда мне кажется, что он меняется буквально каждую неделю. Уже пытается делать первые самостоятельные шаги у опоры и обожает дергать меня за волосы.
Посылаю вам нашу новую колдографию. Надеюсь, скоро смогу вырваться и навестить вас.
Очень скучаю. С любовью, ваша Лития.»

Сова взмыла в темное северное небо, унося письмо на юг.
...А через две недели Лития получила ответ от родителей. Письмо пахло сушеной лавандой, а строки были исписаны дрожащим от волнения маминым почерком. В самом конце была приписка:
«Доченька, мы поставили вашу колдографию в гостиной на самое видное место, прямо на каминную полку. Каждый раз, когда к нам приходят гости, папа первым делом подводит их к снимку и с гордостью говорит: "Смотрите, это моя дочь - декан в Дурмстранге. И мой внук". Мы так гордимся тобой, Лити. Возвращайтесь скорее.»

Лития прижала письмо к груди, глядя в окно.
За стеклом тихо падал пушистый скандинавский снег. В камине трещали поленья. Доминик, наигравшись с деревянным вороном, мирно сопел в своем уголочке.

Счастье не требовало громких побед и пышных фанфар. Оно жило в этих тихих мелочах: в смехе сына, в письмах с родины, в теплом круге света над письменным столом и в уверенности, что её дом - здесь и сейчас.