Сын Уизли

Мартовское утро встретило Скандинавию мягким полумраком. За окном не было бурана - лишь огромные, пушистые хлопья снега плавно опускались на заснеженные лапы вековых елей. В деревянном домике Литии тихо и уютно потрескивали берёзовые дрова.

Лития проснулась не от резкого звука заклятия-будильника. Её разбудило лёгкое, ритмичное сопение совсем рядом.

Она повернула голову. Доминик - которому сегодня исполнился ровно месяц - уже не спал. Он лежал в своей плетёной колыбельке, размеренно двигал пухлыми ножками и внимательно, почти по-взрослому рассматривал потолок и маму.

- Доброе утро... - тихо шепнула Лития, нагибаясь над ним. - Уже проснулся, мой соня?

В ответ на мамин голос на маленьком личике вспыхнула смешная, абсолютно беззубая и такая искренняя улыбка. Лития не удержалась и тихо, счастливо засмеялась:
- Кажется, кто-то сегодня в отличном настроении!

Она бережно подхватила его на руки. Доминик моментально уткнулся носом в изгиб её шеи и прижал щечку к маминому плечу. Это было его самое любимое место на всём белом свете.

Не шелковые пелёнки, не тёплая кроватка, не колыбель - а именно мамины руки. Стоило Литии взять его, как малыш затихал, наполняясь абсолютным спокойствием.

В плане сна Доминик оказался невероятно великодушен к своей молодой маме. Он не устроил ей адских бессонных ночей: просыпался всего пару раз за ночь, чтобы покушать, и сразу же сладко засыпал обратно, едва почувствовав во рту тепло. Но у него уже проявился свой собственный, забавный характер.

Он категорически не любил холодные пелёнки - сразу хныкал и требовал, чтобы их согревали заклятием. Иногда тихонько попискивал, если во сне терял мамину руку, которой она его поглаживала. И засыпать соглашался только у Литии на груди, слушая мерный стук её сердца.

- Ну что, пойдём умываться и готовиться к работе? - шепнула Лития, целуя его в мягкую рыжую макушку.

Когда Лития после месяца отпуска впервые переступила порог Дурмстранга, замок встретил её небывалым оживлением

Преподавательский состав - обычно суровые и молчаливые северные маги - встречали её искренними, тёплыми улыбками. Но настоящее безумие началось среди студентов. Новость облетела гранитные коридоры со скоростью молнии: «Профессор Фогель вернулась!»

И, конечно, абсолютно всех - от первокурсников до выпускников - интересовал один-единственный вопрос: «А где малыш?»

Лития обустроила всё максимально удобно. Смежная с её дуэльным кабинетом комната отдыха превратилась в уютную детскую. Там постоянно пылал камин, поддерживая комфортное тепло, и стояла резная деревянная люлька

Заботу о Доминике во время уроков взяли на себя замковые эльфы Дурмстранга. Они буквально боготворили маленького рыжего мальчика. Пока Лития вела занятия, домовики устраивали вокруг люльки целые дежурства: один беспрестанно поправлял шерстяное одеяльце, второй осторожно качал колыбель, а третья - пожилая эльфийка в чистом кружевном фартуке - тихонько напевала старую скандинавскую колыбельную.

Доминик слушал этот тихий лепет, забавно пускал пузыри и спокойно засыпал.

А едва звенел звонок, обозначавший перерыв... Лития даже не заходила в учительскую. Она сразу же спешила в соседнюю дверь.

- Ну что, как тут мой Доми? - тихо спрашивала она, переступая порог.

И происходило настоящее чудо: Доминик, даже если до этого дремал, словно чувствовал маму за секунду до её прихода. Он мгновенно открывал синие глазки, начинал радостно и хаотично загребать ручками воздух, издавая радостные звуки.

- Молодой хозяин опять почувствовал маму, - с благоговением шептали эльфы, кланяясь и уступая место.

Лития подхватывала сына, прижимала к себе, и Доминик замирал с самым счастливым видом. В эти минуты весь мир для них двоих вставал на свои места.

После окончания всех занятий, когда шумящие орды студентов покидали кабинет, в аудитории воцарялась глубокая, благоговейная тишина. За окнами темнело, лесной пейзаж погружался в синие сумерки.

На рабочем столе Литии росла внушительная стопка домашних работ. Она аккуратно подкатывала люльку с Домиником прямо к преподавательскому столу. Малыш тихо сопел рядом, а Лития обмакивала перо в красные чернила и принималась за проверку пергаментов.

Иногда она улыбалась удачной мысли ученика, иногда делала пометки на полях, но каждые две-три минуты её взгляд ненароком опускался в колыбель. Проверить, не раскутался ли, не открыл ли глазки. Это движение уже стало абсолютным, автоматическим инстинктом.
Между тем, среди старшекурсников уважение к ней выросло до невероятных высот. Не из жалости - нет, северяне презирали жалость. А из глубокого восхищения её невероятной внутренней силой.

Однажды Бьёрнсен и Хольм случайно услышали разговор двух старых профессоров в коридоре:
- Я поражаюсь профессору Фогель, - качал головой преподаватель Зельеварения. - Одно дело - вести предметы, и совсем другое - делать это с грудным ребёнком на руках. И ведь дисциплина на её уроках лучшая в школе!

Ученики переглянулись. И с этого дня вокруг Литии образовалась невидимая, но очень ощутимая стена заботы

Никто ничего не говорил вслух - это было не в правилах Дурмстранга. Но теперь тропинка от её лесного дома до ворот замка всегда оказывалась идеально расчищена от снега ещё до рассвета. Тяжелые деревянные двери перед ней открывались сами собой, а на столе в кабинете перед первым уроком всегда стоял кувшин со свежим, тёплым брусничным соком. И никто никогда не признавался, кто именно это сделал.

Вечером Лития возвращалась в свой домик. Доминик, утомлённый впечатлениями дня, уже засыпал у неё на руках по дороге.
В доме она разжигала камин, переодевалась в уютную домашнюю мантию и садилась в кресло-качалку, чтобы покормить сына. Малыш лениво открывал свои синие глазки, смотрел на маму с бесконечным доверием и прямо в процессе кормления снова сладко засыпал, смешно посасывая во сне.

Лития тихонько засмеялась, боясь его разбудить:
- Ты настоящий соня, Доми...

Она склонилась и бережно поцеловала его в мягкую, пахнущую молоком рыжую макушку.
- Совсем как папа...

Сказав это, Лития на секунду замерла. В воздухе на мгновение повисла призрачная тень прошлого - Нора, тёплый летний вечер, рыжие волосы Билла... Но в этой тени больше не было всепоглощающей боли. Осталась только светлая тихая память. Лития лишь крепче, с безграничной нежностью прижала сына к груди.

Наступила глубокая ночь.
За окном снова тихо пошёл мелкий мартовский снег. В доме царил уютный полумрак, освещаемый лишь мягкими отблесками угасающего камина.

Доминик крепко и сладко спал прямо у Литии на груди. Она сидела в глубоком кресле и даже не пыталась переложить его в колыбельку. Она слишком хорошо знала своего сына: стоит опустить его на прохладную простыню - он тут же почувствует отсутствие мамы, проснется и захнычет.

Лития улыбнулась. Её пальцы медленно, невесомо гладили крошечную спинку малыша через мягкий шерстяной комбинезончик.
- Если честно, мой маленький... - шепнула она в тишину ночи, - мне ужасно нравится, что ты так любишь мои руки. Потому что они теперь тоже абсолютно не представляют жизни без тебя.

Доминик во сне тихонько вздохнул и чуть сильнее прижался носиком к её мантии, словно подтверждая её слова.
Лития закрыла глаза, слушая, как снаружи шумит северный ветер, а на её груди ровно и доверчиво бьётся маленькое детское сердце. В этот момент она окончательно поняла одну простую истину: её счастье больше не измерялось громкими мечтами или признаниями.

Теперь её счастье помещалось в одном маленьком рыжеволосом мальчике, который мирно спал на её руках. И это было самое настоящее, самое незыблемое счастье на свете.