Сын Уизли

Северное утро 7 февраля было кристально чистым. За большими окнами небольшого домика, где Литию окружили заботой скандинавская целительница и пожилая повитуха из ближайшей деревни, тихо и медленно падал пушистый снегопад.

В 10:30 утра сквозь облака пробился редкий, бледный луч зимнего солнца. И именно в эту минуту тишину комнаты разорвал первый, громкий и чистый детский крик.

Лития лежала на подушках совершенно без сил. Волосы глубокого сапфирового цвета растрепались по плечам, на щеках блестели слёзы испарины и облегчения. Она тяжело и часто дышала, чувствуя, как колотится её собственное истощённое сердце.

- Всё закончилось, милочка. Вы справились, - тепло проворчала опытная целительница. Она быстро обернула крошечное тело в мягкое фланелевое пеленальное полотно и осторожно положила малыша Литии прямо на грудь.

Новорождённый замер. Он смешно сморщил маленький носик, принюхиваясь к родному запаху мамы, а затем медленно открыл глаза.
Они были глубокого, невероятно яркого синего цвета - точно такие же, как у Литии.

Лития тихо, навзрыд рассмеялась сквозь падающие слёзы. Голос её дрожал, пропадая от захлестнувших эмоций:
- Привет... - прошептала она, касаясь дрожащими пальцами его крошечной щеки. - Ну здравствуй, мой маленький...

Малыш повел ручкой и вдруг неожиданно крепко цепнулся крошечной пальчонкой за её мизинец. В этот миг для Литии перестало существовать время, усталость, прошлые обиды и весь остальной мир. Остались только они вдвоём под тихий шёпот скандинавского снега.

Целительница, заполняя первую пергаментную карточку, отвлеклась и мягко спросила:
- Как назовёте мальчика, профессор?

Лития долго молчала. Она просто смотрела на маленькое рыжее чудо, сладко сопящее у нее на груди. Затем уголки её губ тронула тихая, невероятно гордая улыбка:
- Доминик... - едва слышно произнесла она. И добавила чуть громче: - Доминик Уизли.

Целительница на секунду замерла с пером в руке и удивлённо подняла взгляд:
- Не ваша фамилия?

Лития качала головой. В её синих глазах не было ни грамма смущения или сожаления. Только твердость.
- Нет. Его отец - Уизли. И именно так я хочу, чтобы звали моего сына.

А уже чуть позже, когда через несколько дней Лития составляла официальные документы для Скандинавского министерства, она вписала второе имя: Доминик Артур Уизли. Это была её тихая, глубокая дань уважения человеку, который когда-то в Норе стал для неё настоящим вторым отцом и всегда относился к ней с безграничной теплотой.

Через несколько часов в комнате установилась благоговейная тишина. Целители ушли, оставив молодую маму отдыхать.

Доминик сладко спал в плетёной люльке рядом с её кроватью. Лития не спала. Она подпёрла голову рукой и с непередаваемым трепетом рассматривала каждый миллиметр его лица.

На его головке уже виднелся густой пушок ярких, огненно-рыжих волос. Совсем как у Билла.

Лития осторожно, кончиком пальца провела по мягким волосикам. На секунду в её глазах мелькнула лёгкая, призрачная грусть. Она тихо шепнула в полумрак комнаты:
- Ты так похож на своего папу...
Доминик во сне смешно сморщил носик и издал забавный, сопящий звук, утыкаясь щечкой в край одеяла.

Грусть Литии мгновенно растаяла, уступив место мягкому свету. Она улыбнулась и шепнула:
- Знаешь... Я точно знаю... Он бы очень тебя любил.

Февраль и начало марта стали для Литии временем, которое позже она будет вспоминать как самое тяжелое и одновременно самым счастливое в жизни.

Это не была картинка из красивой сказки. Это было настоящее, живое материнство.

Бывали ночи, когда у Доминика крутил животик, и он плакал почти до самого рассвета. Лития качала его на руках, ходя из угла в угол по гостиной, сама едва держась на ногах от усталости. Синие волосы были собраны в небрежный узел, на кухне остывала уже третья кружка недопитого чая с брусникой, а под глазами залегли лёгкие тени.
Но она никогда не жаловалась. Ни разу.

Когда среди ночной тишины малыш на руках вдруг затихал, открывал свои синие глазки, улыбался беззубым ртом и крепко хватался за её палец, вся усталость испарялась, будто её и не было.

- Ну что, Доми... - шептала Лития, прижимаясь лбом к его тёплому темечку. - Не спится? Ничего. Мы справимся. Мы с тобой со всем справимся. Вместе.

Малыш отвечал ей тихим, горловым лепетом - «агу», - будто действительно понимал каждое слово своей мамы.

Через две недели положенный отпуск закончился. Лития вернулась к преподаванию. Сначала на полдня, пока за Домиником присматривала соседка-северянка, а затем она просто начала брать сына с собой в Дурмстранг.

В её просторном профессорском кабинете смежно с аудиторией появилась маленькая деревянная колыбель, уютно укутанная пледами.
И вот, на одном из мартовских уроков Защиты от тёмных искусств, когда Лития стояла у доски и увлеченно объясняла пятикурсникам тонкости построения Протего, из смежной комнаты раздался недовольный, требовательный детский писк:
- Уааа... А-уа!

Вся аудитория - тридцать высоких, суровых парней - мгновенно замерла. Палочки застыли в воздухе.
Лития тихо, смущенно улыбнулась:
- Прошу прощения, джентльмены. Пауза на одну минуту.

Она отложила мел, вышла в кабинет и через мгновение вернулась, держа на руках маленького Доминика, завернутого в рыжеватый плед. Малыш, оказавшись на руках у мамы, мгновенно успокоился и с любопытством хлопал синими глазами.

Весь класс буквально оцепенел. Двухметровые парни смотрели на крошечный сверток на руках у преподавателя с таким священным трепетом, будто им показали древний магический артефакт.

- Он такой... маленький... - тихо, почти шёпотом произнес один из студентов с задней парты.

Лития не удержалась и тихо рассмеялась:
- Пока да, мистер Кристиан. Но поверьте, через пару месяцев на моих уроках будет гораздо громче.

После звонка ученики не кинулись к выходу, как обычно. Самый суровый, молчаливый и высокий парень на курсе - Бьёрнсен - осторожно подошел к её столу, переминаясь с ноги на ногу.

- Профессор Фогель... - пробасил он, краснея. - А... можно посмотреть?

Лития мягко кивнула:
- Конечно. Подойди.

Бьёрнсен осторожно нагнулся над малышом. И в этот момент Доминик, выпростав из пледа ручку, неожиданно и крепко цапнул огромного парня прямо за указательный палец.

Здоровяк Бьёрнсен застыл, боясь даже вздохнуть, чтобы не испугать ребенка, и беспомощно посмотрел на Литию.
По классу прокатился взрыв доброго, дружного смеха.

- Кажется, Бьёрнсен, он выбрал себе нового друга! - подколупнули его с задней парты.

- Или личного телохранителя, - улыбнулась Лития.

Смотря на то, как её суровые студенты бережно и с огромной нежностью толпятся вокруг маленького Доминика, Лития ощутила, как по телу разливается абсолютное, глубокое тепло.

Она не просто выстояла. Она обрела настоящий дом, где её и её сына искренне любили, берегли и всегда были готовы защитить.