Сын Уизли

Английское лето 1989 года вышло серым, сырым и невыносимо долгим. Для Литии оно стало самым тяжёлым в жизни.

Каждое утро начиналось с одной и той же въевшейся в тело привычки: открывая глаза в своей спальне, она первым делом поворачивала голову к подоконнику и вглядывалась в туман за стеклом. Вдруг на карнизе сидит почтовая сова? Вдруг там пергамент, исписанный размашистым, знакомым до боли почерком Билла? Но совы не было. День за днём. Лишь дождь стучал по стеклу, отсчитывая секунды её одиночества.

Пытаясь хоть как-то отвлечься от давящих стен, Лития выходила в Косой переулок, но город превратился в минное поле из воспоминаний.
«Здесь, в „Магическом гардеробе", мы полчаса спорили и выбирали подарок для Молли на день рождения...»

«Возле этой лавки Флориана Фортескью он купил мне огромный рожок с фисташковым мороженым и смеялся, когда оно капало мне на мантию...»

«А здесь, под этим навесом, мы прятались от ливня, и он впервые поцеловал меня в губы прямо на глазах у удивлённого продавца котлов...»

От этих фантомных теней прошлого грудь сжимало так, что становилось трудно дышать. Город, который раньше казался полным волшебства, теперь ощущался чужим и выпившим из неё все краски.

Разговор с родителями прошел не так, как она страшилась. Лития долго не могла собраться с духом, ожидая расспросов, вздохов или осуждения. Но когда она тихим, почти неживым голосом произнесла правду, в гостиной не было ни криков, ни скандала.

Мама просто долго и неподвижно молчала, смотря на дочь. А затем поднялась, подошла к Литии и крепко, с такой нежностью, на которую способна только мать, прижала её к себе.

- Ты справишься, милая. Ты со всем справишься, - тихо, но твердо шепнула она, гладя Литию по сапфировым волосам.

И именно в этих маминых руках Лития впервые за все прошедшие недели сломалась. Защитный панцирь, который она так тщательно строила, треснул, и она позволила себе рыдать - горько, навзрыд, выплёскивая всю накопившуюся боль, тоску по Биллу и страх перед неизвестным будущим.

За пару дней до отъезда, когда комнаты уже утопали в полуразобранных вещах и раскрытых сундуках, к Литии пришла Тонкс. Нимфадора вошла без стука, тихо прикрыв за собой дверь. Она уже всё знала.

Они долго сидели прямо на деревянном полу среди чемоданов, пергаментов и книг. На улице смеркалось. Ни одна из них не зажигала свет. Молчание между ними не было неловким - оно было тяжелым, пропитанным пониманием скорого расставания.

Вдруг Тонкс поджала под себя ноги и напряглась. Её волосы начали с калейдоскопической скоростью менять цвета: вспыхнули ярко-красным, затем глубоким изумрудно-зелёным, фиолетовым, солнечным жёлтым и снова неоново-розовым.

Лития, смотря на эти хаотичные вспышки красок в полутёмной комнате, впервые за долгие недели негромко и искренне улыбнулась.
- Ты неисправима, Дора.

- Я знаю, - Тонкс прекратила свое световое шоу, и её волосы остановились на спокойном каштановом оттенке. Она неожиданно стала очень серьезной. - Ты ведь всё ещё любишь его, да?

Лития долго смотрела в темнеющее окно, где на ветке сирени качалась одинокая птица.
- Да. Люблю.

- Почему ты не скажешь ему? Напиши ему в Египет, отправь сову! Он имеет право знать, он же...

- Нет, - Лития качнула головой, перебивая подругу. Голос её был тихим, но в нём не было колебаний. - Он уехал строить будущее. Он так долго мечтал об этом Египте, о свободе, о том, чтобы встать на ноги. Я не имею права заставлять его отказаться от его мечты только потому...

Она сделала паузу и осторожно, едва ощутимо приложила ладонь к своему животу.
- ...что теперь нас двое.

Тонкс ничего не ответила. Она просто подалась вперёд и крепко, до хруста в костях, обняла Литию, уткнувшись носом в её плечо.

- Обещай писать, - прошептала Нимфадора, и её голос слегка дрогнул. - Каждую неделю. Слышишь?

- Обещаю.

- И когда малыш родится... - Тонкс отстранилась и вытерла рукавом нос, пытаюсь улыбнуться. - Я хочу быть его самой сумасшедшей и любимой тётей. Я буду учить его корчить рожицы!

Лития тихо рассмеялась сквозь подступившие слёзы:
- Другой я тебя и не представляю.

Вокзал Кингс-Кросс встретил их шумом паровозов и стуком тележек, но на дальней, скрытой от маглов платформе висела тишина.

Родители стояли рядом с Литией. Отец молча, с суровой мужской заботой занёс её тяжелые чемоданы в купе, а затем долго застёгивал ремни на её сундуке, лишь бы не встретиться с дочерью взглядом. Мама раз за разом поправляла на шее Литии тёплый вязаный шарф, хотя на улице стоял тёплый августовский день. Это был её единственный способ удерживать слезы и хоть как-то передать свою любовь.

Гудок поезда разорвал воздух.
- Пора, милая, - шепнул отец, обнимая её и целуя в макушку.

Лития поднялась в вагон. Поезд медленно тронулся, набирая ход. Девушка встала у окна и смотрела, как фигурки родителей на платформе становятся всё меньше, превращаясь в силуэты, а затем и вовсе исчезают в клубах серого пара.

И именно в этот момент - под ритмичный стук колёс - до Литии дошло окончательное, бесповоротное осознание: она действительно уезжает. Не на учебу, не на каникулы и не на пару недель. Она оставляет позади всё своё прошлое, Англию, Хогвартс, Билла... и едет в неизвестность.

...Скандинавия встретила её совершенно иным миром.
Это была полная противоположность суетливой Англии. Здесь царили исполинские вековые ели, упирающиеся вершинами в туманное небо, невероятно чистый, звенящий горный воздух и ледяные, зеркальные озёра. А главное - здесь была тишина. Такая глубокая, оглушающая тишина, что поначалу она казалась пугающей.

Её новый дом располагался в нескольких милях от замка Дурмстранг, в густом хвойном лесу.

Небольшой, уютный, сложенный из тёмного бруса, с массивной печью в центре комнаты и спальней на втором этаже под самой крышей. Там же была и крохотная, светлая комната, которую Лития пока не решалась обставлять - она лишь открывала туда дверь, смотрела на пустые солнечные половицы и всё ещё не могла до конца поверить, что совсем скоро здесь зазвучит детский смех и она станет мамой.

Каждый вечер, когда над северными лесами зажигались первые холодные звёзды, Лития выходила на деревянное крыльцо. Она куталась в шаль, клала ладонь на пока ещё плоский живот и тихо разговаривала с ребенком:
- Смотри, малыш... Здесь будет наш дом.

- Здесь ты сделаешь свои первые шаги.

- Здесь мы с тобой обязательно будем счастливы.

И в эти моменты, слушая шум ветра в вершинах сосен, она впервые остро почувствовала: она больше не одна. В ней теплилась новая жизнь, дававшая невероятную, непреклонную силу.

1 сентября.
Утро встретило лес лёгким заморозком. Лития стояла перед большим зеркалом в спальне. Она надевала тёмную, строгую мантию преподавателя Дурмстранга с изящным серебряным шитьём и тяжелым меховым воротником.

Её волосы сегодня были глубокого, насыщенного сапфирового цвета - цвета северного зимнего неба. В её взгляде больше не было растерянности. Пройдя через боль, она переродилась, обретя внутренний покой и достоинство.

Она взглянула на своё отражение, расправила плечи, глубоко вдохнула и тихо, уверенно произнесла:
- Доброе утро, профессор Фогель.

Лития взяла кожаную сумку с пергаментами, вылила воду из блюдца на подоконнике, вынесла на крыльцо и заперла тяжелую деревянную дверь своего дома на заклятие.

А затем ступила на узкую тропинку, усыпанную хвоей, и пошла сквозь величественный скандинавский лес навстречу Дурмстрангу - навстречу своей новой жизни.