Пациент с 202 палаты

"Разговор Иры и Антона "

Ира не слушала ни полутонов, ни намёков — она шла напролом, будто если скажет достаточно громко и достаточно прямо, мир подстроится под её желание.

— Да перестань ты прятаться за этими «я не могу», «сейчас не время»! — голос её дрожал, но в нём звенела упрямая решимость. — Ты же видишь, что между нами есть что-то. Ты сам это чувствуешь, просто боишься признать! Скажи честно: я тебе совсем не нравлюсь? Или ты просто не хочешь, чтобы кто-то знал?

Антон стиснул зубы. Он снова метнул взгляд в сторону коридора — туда, где тень ложилась гуще, где легко мог прятаться кто-то, кто сейчас не должен был ничего видеть. И от этой мысли, от страха, что Арсений мог стоять там и всё слышать, внутри всё сжалось до острой, колючей точки.

— Ира, хватит, — он сказал это тихо, но так твёрдо, что даже эхо в пустом коридоре будто притихло.

Но она не остановилась.

— Нет, не хватит! — она шагнула ближе, почти вплотную, и в её глазах плескалась не только обида, но и отчаянная надежда, которая отказывалась умирать. — Скажи мне хоть что-нибудь настоящее! Хоть слово, чтобы я перестала себя обманывать!

Антон резко выдохнул, и терпение, которое он так старательно держал в узде, треснуло.

— Хватит, Ира! — голос его прозвучал громче, чем он хотел, и от этого стало только хуже. Он тут же понизил тон, оглядываясь по сторонам, но уже не мог вернуть ту мягкую твёрдость, что была раньше. — Я не хочу это обсуждать. Я уже всё сказал. Если ты не слышишь — это не значит, что я должен повторять, пока тебе не понравится ответ.

— То есть тебе вообще всё равно, что я чувствую? — она будто цеплялась за каждое его слово, пытаясь выцарапать хоть каплю тепла, хоть намёк на то, что она не ошиблась в своих чувствах.

Антон зажмурился на секунду, словно пытаясь прогнать эту сцену, как дурной сон. Но она не исчезала. Она стояла перед ним, смотрела на него так, будто он один мог всё исправить — а он не мог. Ни исправить, ни притвориться, ни дать ей ту надежду, которую она так отчаянно искала.

— Мне не всё равно, — проговорил он, и в этом признании было столько усталости, что голос почти сел. — Но я не тот, кто тебе нужен. И я не хочу, чтобы ты продолжала надеяться на что-то, чего не будет. Пожалуйста, просто… оставь это.

Ира застыла. Её лицо на мгновение будто потеряло все краски, стало бледным и чужим, а потом черты снова собрались в ту самую привычную маску — жёсткую, отстранённую, за которой прячут боль.

— Знаешь, — она произнесла это тихо, но каждое слово падало, как камень, — иногда ты бываешь таким холодным, что кажется, будто у тебя вообще ничего внутри нет.

Антон не ответил. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от тяжести момента, от того, что он не смог сделать это мягче, не смог уберечь её от этой боли.

Ира горько усмехнулась, покачала головой, будто стряхивая с себя остатки надежды, и резко развернулась.

— Ладно. Прости, что вообще открыла рот, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Больше не буду.

И пошла прочь, чеканя шаг, так, что даже тихий стук её туфель звучал как точка в конце разговора.

Антон остался стоять у окна, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он снова и снова оглядывался по сторонам, будто надеялся увидеть что-то, что вернёт ему ощущение контроля. Но коридор был пуст, тих и равнодушен. А где-то в глубине его, за закрытой дверью палаты, сжималось от боли чужое сердце — и он не знал, как подойти к нему так, чтобы не сделать ещё хуже.