Пациент с 202 палаты

Арсений попил воды, чувствуя, как холодная жидкость чуть остужает не только пересохшее горло, но и ту суетливую, колючую тревогу, что всё утро тихонько шевелилась где-то под рёбрами. Он поставил стакан на подоконник, глубоко вдохнул — и пошёл обратно к палате, стараясь шагать ровно, будто ничего не тревожит, будто день просто течёт, как должен.

Коридор был светлым, почти будничным: где-то скрипнула дверь, медсестра тихо переговаривалась с кем-то у поста, пахло антисептиком и свежим хлебом из столовой. Всё было привычно, спокойно… до того самого поворота, за которым Арсений вдруг замер.

Там, у окна, стоял Антон. Рядом с ним — Ира, бывшая медсестра. Они о чём-то говорили, негромко, почти заговорщицки, и Антон то и дело оборачивался — не в сторону поста, не к дверям, а именно туда, где могли пройти пациенты. Словно хотел убедиться, что их не заметят. Словно им было важно, чтобы их разговор остался между ними.

В груди у Арсения что-то резко сжалось — так, будто кто-то крепко, до хруста, сжал сердце ладонью. Не гнев, не обида даже, а именно боль — тупая, тяжёлая, выталкивающая воздух из лёгких. Он вдруг понял, как нелепо выглядел его «сюрприз» утром: он хотел обрадовать, хотел увидеть, как у Антона вспыхнут глаза, как тот улыбнётся по-особенному, только для него. А теперь Антон стоял здесь, оборачивался, прятал разговор — и от этого всё внутри рушилось, рассыпалось на мелкие, острые осколки.

Арсений отступил на шаг, потом ещё, стараясь слиться с тенью у стены, чтобы его не заметили. Но ноги уже несли его прочь, быстрее, чем он успевал думать. Коридор поплыл перед глазами, а в ушах зашумело так, что даже собственные шаги казались далёкими, чужими.

Он влетел в палату, захлопнул дверь и прижался к ней спиной, будто она могла удержать всё то, что рвалось наружу. И только тогда, когда дышать стало совсем невозможно, слёзы прорвались — горячие, злые, беспомощные. Арсений сполз по двери на пол, обхватил колени руками и уткнулся лбом в колени, пытаясь спрятать лицо, спрятать эту боль, которая вдруг стала слишком большой, чтобы её можно было просто перетерпеть.

«Я просто хотел, чтобы ты обрадовался…» — прошептал он одними губами, и это тихое признание отозвалось внутри новой, острой волной.