Смотритель музея призраков или between the shadows

ГЛАВА 13

Чимин проснулся от смеха. Тонкого, словно скрип старых половиц, но безошибочно звонкого. Он вскочил, вцепляясь в простыни, промокшие от пота. Лунный свет лизал стены, немного размывая пространство.

— Ты здесь? — прошептал Чимин в пустоту.  

Из коридора донеслись шаги. Медленные, с паузами, будто кто-то танцевал вальс с невидимым партнёром. Чимин натянул на себя рубашку Чонгука — слишком большую, пахнущую стиральным порошком — и вышел, не включая свет.  

Галерея внизу дышала. Картины шелестели под покровом чёрного бархата, а в углу, где висел портрет Лиена, пахло гарью. Чимин спустился по лестнице, ему казалось, что ступени прогибаются под ним, будто желая проглотить.  

— ...ты всегда был слабее в любви, — голос Чонгука. Где-то за поворотом. — Но это делает тебя прекрасным.  

Чимин замер, прижавшись к стене.  

— Я пришёл к тебе,  — другой голос, обрывочный, как радиопомехи.  

Чимин выглянул. Чонгук стоял перед  портретом Лиена, держа в руках зажигалку. Его тень дрожала на стене, повторяя движения невидимого собеседника.  

— Лжёшь, — Чонгук улыбнулся пустоте. — Ты пришёл за ним, да? Он спит прямо сейчас, пахнет страхом и... мной.  

Чимин отшатнулся, наступив на разбитую рамку. Стекло хрустнуло. Когда он поднял глаза, Чонгук уже смотрел на него, а в воздухе висел шлейф духов Лиена — бергамот и что-то сладкое.

— Присоединишься к нашему чаепитию? — Чонгук поднял второй бокал, наполненный чем-то густым, как кровь.  

Чимин побежал. По пути сбил вазу с чёрными розами, их лепестки прилипли к подошвам, словно руки. В квартире он запер дверь, но смех Лиена просачивался через вентиляцию:  

«Он любит мой голос в темноте. Скоро ты будешь слышать его даже во сне» 

Чимин снова не спал до утра. Он разбил третью чашку с кофе, которое уже не помогало.  Осколки летели на мозаику, выложенную рукой Чонгука. Он поднял черепок, вдруг осознав — буквы сложены из осколков той самой урны, где когда-то хранился прах Лиена, до того, как Чонгук замуровал его в стену.   

— Завтрак-серенада? — Чонгук вошёл, застёгивая манжеты. На шее краснел след — словно царапина от длинных ногтей.  

— Кто был с тобой прошлой ночью? — Чимин впился взглядом в его цепь, где болталось кольцо Лиена.  

— Воображение. Или призрак. Или ты. — Чонгук поднял осколок, провёл по краю пальцем. Кровь выступила каплей. — Всё едино.  

Он облизал рану, не отрывая глаз от Чимина. Внезапно из динамиков полилась колыбельная — та самая, что играла в галерее в ночь падения Лиена.  

— Выключи! — Чимин схватился за голову.  

— Ты слышишь её слова? — Чонгук приблизился, напевая в такт. — «Спи, моя печаль, в озере из стекла...»

Чимин рванул шнур усилителя. Тишина ударила как взрыв.  

— Я сойду с ума.  

— О, нет, — Чонгук поймал его за подбородок. — Ты уже здесь. И это... прекрасно.  

 В полночь Чимин вновь спустился в галерею, он давно перепутал день и ночь, иногда ему казалось, что он вообще не спит.   

Лунный свет резал стеклянный купол, падая на портрет Лиена, написанный углём. Чимин стоял перед холстом, сжимая в руке чёрный бархат, сорванный с рамы. За спиной щёлкнул замок.  

— Пришёл устроить вандализм? — Чонгук вышел из тени, одетый в смокинг, будто на похороны. — Или самоубийство?  

Чимин бросил ткань на пол. В его глазах горело то, что Чонгук называл «предсмертным блеском».  

— Сделай это. Здесь. Сейчас. — Голос сорвался, выдавая ночи без сна. — Я всё понял. Я — его жалкая тень. Используй и выбрось. Тогда я исчезну.  

Чонгук поднял бархат, аккуратно повесил на угол портрета.  

— Сбежишь? — Он повернулся, поправляя перстень с пеликаном. — Ты будешь бежать, но каждую ночь твоё тело будет вспоминать мои пальцы. Как Лиен до сих пор помнит падение.  

 Чимин вскипел:  

— Тэхён был прав! Ты не способен ни на что, кроме игр!  

— Тэхён? — Чонгук рассмеялся, проводя пальцем по стене с пеплом Лиена. — Он глушит тобой боль. Как алкоголик — дешёвым вином.  

— Как и ты! — Чимин ударил кулаком по стене. Стеклянная полка задрожала, едва не уронив  редкую вазу.

Чонгук подошёл вплотную. Запах грейпфрута и железа окутал Чимина, как петля.  

— Ты представлял, как это будет? — Он провёл пальцем от горла до пояса, касаясь кожи. — Мои губы здесь. Зубы — тут. А здесь... — Палец остановился в сантиметре от паха. — Ты почти слышал мой стон, да?  

Чимин зажмурился. Месяцы проклятых фантазий вспыхнули костром: Чонгук, прижимающий его к мольберту, краска, размазанная по бёдрам, шепот: «Ты горишь ярче него».  

Чонгук отошёл к роялю, где лежала фотография Лиена с надкушенной губой.  

— Если я тебя возьму, — он ткнул сигаретой в лицо на фото, оставляя дыру вместо глаза, — ты станешь пеплом. А так... — Повернулся, улыбаясь как палач. — Ты будешь гореть вечно.  

Чимин схватил нож для вскрытия холстов со стола.  

— Даже Лиен не удостоился такого ада.

Тишина. Потом хохот, эхом отразившийся от картин.  

— Боже, ты учился садизму у Тэхёна? — Чонгук аплодировал, перстни звенели о металл. — Лиен мёртв. Ты — жив. И будешь жить с этим голодом.  

Он распахнул дверь, впуская морозный ветер.  

— Уходи. Пока не начал выпрашивать.  

Чимин швырнул нож. Лезвие воткнулось в портрет Лиена, разделив лицо пополам.  

— Я возненавижу тебя.  

—  Пусть, — Чонгук вырвал нож из холста и сунул в карман. — Ты будешь целовать эту ненависть по ночам. И благодарить за неё.  

Когда шаги Чимина затихли, Чонгук подошёл к разорванному портрету. Вынул его из рамы и застыл, вглядываясь сглаза, которые теперь смеялись над ним.

— Ошибаешься, малыш, — прошептал он.  — Он горит ярче тебя, он во всём лучше тебя. Но я навсегда останусь с тобой.

А снаружи, прислонившись к стене галереи, Тэхён ловил дыхание Чимина, смешанное с рыданиями.

- Ненавиду его! Ненавижу! Хочу, чтобы он исчез! 

- Я помогу тебе. Помогу, Чимин, всё будет хорошо.