ВНУТРИВЕННО

Стоит услышать назойливый свист чайника — и осознание того, что очередной, не менее мерзкий, чем другие, день проживается по тому же сценарию, накрывает меня с головой. Хотя я и так полностью укрыта не самым толстым одеялом.

Мама просыпается рано. До того как смириться, я молилась о том, чтобы она не проснулась вообще.

Я ненавидела себя за эту по-настоящему грешную мысль, за которую наверняка угодила бы в ад. И никакие красавчики-демоны или сатана лично меня бы там не ждали — только вечное раскаяние и муки.

Но что я могу поделать? Почему я боюсь наказания Божьего, в то время как Он наказывает меня с самого рождения, позволив появиться на свет у такой матери? И не нужно говорить, что это «испытание», уготовленное лишь самым любимым детям. Зачем вообще делить своих детей на любимых и нелюбимых? Зачем игнорировать молитвы людей, произнесённые в моменты полнейшего бессилия? Когда самый близкий и единственный человек умирает, и тебе не к кому больше обратиться; когда влюбляешься так, что боишься собственного безумия и самопожертвования; когда умоляешь избавить тебя от собственной матери?

Ни один психолог никогда не излечит от вечного чувства вины, глухой ненависти, самокопания и безысходности.

Меня вообще мало кто понимал. Как объяснить девочке, познающей материнскую любовь с рождения, окружённой её теплом и заботой, что ты предпочла бы вовсе не быть зачатой в чреве собственной?

«Мать — самое святое, что есть у человека».
«Мама живёт в первый раз».
«Роднее мамы у вас никого не будет».

Будет.

Ох, неужели моя милая мамочка живёт в первый раз? Извините, а я тогда существую эпизодически, на повторах, столетиями, да?

Я не обязана любить свою мать только за факт её существования. Не обязана любить женщину, плевавшую на меня с самого рождения. Не обязана заботиться о той, кто оставлял меня голодной в детстве, запирал в шкафу и уезжал к очередному клиенту продавать своё тело.

Можно подумать, я осуждаю девушек, вставших на подобный путь.

Нет. Я осуждаю матерей, которые прикрываются ребёнком, якобы делая всё «ради него». В то время как мне приходилось доедать объедки с чужих тарелок или выпрашивать еду у одноклассников на ланче. Это самые унизительные моменты в моей жизни. Именно тогда я поклялась, что при первой же возможности найду работу и смогу прокормить себя сама. Чего бы мне это ни стоило.

— Ты что, не можешь выключить чёртов чайник, пока я в душе, идиотка?! — доносится яростное шипение матери из-за стены.

«Нахрена вообще было ставить его, если свалила в душ?» — я привычно проглатываю колкий ответ. Обида и злость давно служат мне основным завтраком.

Разумеется, Лорен Вэнс так отчаянно спешила ублажить очередного подонка, что оставила на кухне свинарник. Пачка презервативов валяется прямо на потрескавшейся барной стойке, рядом — разорванная упаковка дешёвых тошнотворных духов, которыми она пользуется, кажется, всю жизнь, и моя косметика.

Начав зарабатывать, все вещи, предназначенные для меня, автоматически становились её. Обратная схема, разумеется, не работала. Однажды Лорен попыталась налезть в мою юбку, и та треснула по швам. Новой вещи я не получила, а при попытке найти замену в её шкафу отхватила пощёчину. Всё, что принадлежит Лорен, — священно и неприкосновенно.

Выключив чайник, я решаю всё же позавтракать перед сменой.

Я работаю по двенадцать часов, но суточные дежурства кажутся мне всё более привлекательной перспективой. Лишь бы реже здесь бывать.

Поджав ноги на стуле, делаю глоток черничного чая, стараясь не обжечься. Держать кружку больно — кожа на руках потрескалась от армейского антисептика, который по запаху больше напоминает чистый ацетон. Стоило сжать пальцы в кулак, как мелкие трещинки у ногтей лопались, сочась сукровицей, а суставы ломило от непрекращающегося зуда.

Дверь ванной с грохотом распахивается, и по коридору разносятся шаги, которые я узнаю из тысячи.

— Где мой кофе?!

— Твой кофе? — я почти привыкла к её безграмотности. Насколько помню, Лорен даже школу не окончила, потому что залетела. — Ты его вообще варила, чтобы он здесь появился?

— А ты зачем здесь сидишь и чаи распиваешь? Не будь сукой, Эстер! Видишь же, я опаздываю, а ты специально просиживаешь задницу вместо того, чтобы помочь матери!

— Помочь с чем? Собраться к очередному «Джону»? — слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать.

Тут же вижу, как выщипанные светлые брови Лорен сдвигаются к переносице, а ноздри начинают раздуваться. Плохо.

В одно мгновение она хватает мою кружку с чаем и плещет горячую жидкость прямо мне в лицо. Я успеваю зажмуриться за долю секунды до того, как кипяток обжигает глаза. Кожу мгновенно опаляет резкой, пульсирующей болью. Судорожно пытаюсь нащупать на столе полотенце, но Лорен выхватывает его первой.

— Ты, неблагодарная тварь, смеешь открывать рот касаемо моей работы?! — я не открываю глаза, но по звуку понимаю, что монстр надвигается на меня. Позади с шумом включается кран. Что она делает?  — Доченька, неужели ты просто завидуешь мне? Угадала? Думаешь, я не видела, как ты в прошлый раз пялилась на моего Тайлера?

— Ты рехнулась?! — кричу я, вслепую пытаясь нащупать опору, чтобы выбраться из ловушки, в которую Лорен меня загнала. — Мне плевать на твоего ублюдка! Лучше бы ты хоть раз заметила, как он сам на меня смотрит!

От этих слов к горлу подкатывает удушливый ком слёз. Снова. Ну почему я не сдержалась?..

— Не смей лгать мне, мразь! — мокрое, тяжёлое и ледяное полотенце с размаху бьёт меня по ключице. Вот зачем она мочила его под краном. — Благодаря Тайлеру я уже три месяца не хожу в этот долбаный притон! Я сузила круг до него и его друзей! — очередной хлёсткий удар приходится по плечу. — И я, блядь, никому не позволю даже думать о том, чтобы занять моё место! Ты поняла меня? — удар по оголённому бедру. — Поняла? — удар по животу. — Поняла?!

— ...Поняла, — еле слышно выдавливаю я, сжимаясь от унижения и боли.

Я всё ещё не могу открыть глаза. Капли чая смешались со слезами и теперь невыносимо щиплют обожжённую кожу.

— Вот и славно. Ладно, сегодня обойдусь без кофе. Из-за тебя, дрянь, только время потеряла, — Лорен уже посмеивается, напоследок грубо похлопав меня по щеке. — Вернусь утром. Не скучай.

Даже если ты сдохнешь там, я не пролью ни единой слезы. И никогда не попрошу тебя вернуться.

♡♡♡

Переступая КПП, в теле появляется привычное напряжение — на военной базе другого я никогда не чувствовала и вряд ли почувствую.

Когда я узнала, что практика здесь обязательна для всей нашей группы, а при желании можно ещё и подработать до сессии, согласилась не раздумывая. Мне нужны деньги. Просто необходимы, чтобы съехать от матери хотя бы к двадцатилетию.

Вина растекалась во мне, подобно крови по венам. Я должна была уехать из дома. Намного раньше.

Мне стыдно, что в девятнадцать я всё ещё завишу от неё. И как бы знакомые ни убеждали меня, что это нормально, им не под силу заглушить круговорот моих мыслей.

Если бы я нашла работу сразу, то сейчас бы не всматривалась судорожно в карманное зеркальце, проверяя, достаточно ли консилера на лице, чтобы скрыть покрасневший след от ожога.

— Лэйн! — окликнул меня звонкий женский голос, и зеркальце от неожиданности выскользнуло из рук.

Когда я подняла его, по стеклу уже расползлась паутина трещин

Дурной знак, да?

Наверное в моем случае все зеркала вокруг должны быть разбиты вдребезги, ведь вся моя жизнь — одно сплошное дурное знамение.

— Чёрт, Рина! Зачем так пугать?

— Мышка, неужели тебе до сих пор страшно? — её голос стих до заговорщического шепота. — А вообще, вспомни, где мы: как гаркнут «Смирно!», так вместе и откинемся от страха. — Подруга потрепала меня по плечу и уселась рядом. — Ну что тут? Разобралась в доках, док?

— Я не доктор.

— Но обязательно станешь! Медсестра Вэнс, приказываю не унывать. Ты ведь не нарушишь приказ? Послушная девочка?

— Пожалуй, я всё-таки отберу у тебя тот дарк-роман. Он на тебя плохо влияет.

— И заберёшь себе, мышка? — рассмеялась она, поправляя огненно-рыжие прядки.

— Воздержусь, спасибо.

— Да ладно тебе! Стоит один раз попробовать, и уже не вылезешь. Скину тебе парочку файлов, почитаешь на дежурстве. Здесь же тоска смертная.

— Иди сделай капельницы солдатам, и тоска мигом пройдёт.

— Один меня проклял, другой благословил. Кто я?

— Несущая равновесие. Беги уже.

Как только подруга скрылась за дверью, я сразу пожалела, что прогнала её. Документов осталось всего ничего. Побудь Рина рядом ещё немного, я бы спокойно закончила писать под её болтовню и ушла домой, не вздрагивая от каждого шороха. А теперь приходится сидеть одной в пустом коридоре госпиталя, пока она возится с капельницами.

Обстановка вокруг давила: облупившиеся полуразрушенные стены, сквозняк из окон и доносящийся из палат вечный мужской смех. Обычно меня спасала музыка, но из-за утренней спешки наушники так и остались лежать на тумбочке у кровати.

Я одна. Я одна. Я одна.

Эта мысль давно превратилась в навязчивое самовнушение. Стоит поддаться панике, как начинает казаться, будто за мной кто-то наблюдает.

Нет. Я физически ощущаю чужой взгляд.

Резко оборачиваюсь, всматриваясь в полумрак: двери палат закрыты, а от Рины и след простыл. Самое ужасное место, где мне доводилось бывать. После собственного дома, разумеется.

Только я перевела дыхание, пытаясь убедить себя, что это обычная паранойя, как по коридору эхом разнеслись тяжёлые шаги.

Господи.

Мне нужно было всего лишь заполнить пять карточек пациентов — и меня бы здесь уже не было. Но я слишком затянула.

Кто это? Солдаты? Или другие медсёстры? Нет, медсёстры так не ходят. Тогда лечащий врач. Точно, мистер Смит.

Если покажусь ему заинтересованной в работе, это сыграет мне на руку. Всё-таки место серьёзное, ответственное.

Уткнувшись в документы, принялась писать с удвоенным усердием. Пальцы заныли от того, как крепко я сжимала ручку.

Но ведь с врачом нужно поздороваться? Не могу же я притвориться, что не замечаю его. Тем более мистер Смит всегда относился к нам по-человечески.

Шаги приближались. Я резко подняла голову и поспешно поднялась со скрипучего стула, решив заодно уточнить у него пару рабочих моментов.

Выходя из-за стола, я слишком поздно заметила показавшиеся из-за угла грубые военные берцы.

Идиотка.

Даже представлять не хочу, как глупо выгляжу со стороны. Я резко разворачиваюсь и почти прыжком возвращаюсь к столу. Принялась лихорадочно перебирать бумаги, стараясь не обращать внимания на вспыхнувшую в груди неловкость и участившийся пульс.

Шаги затихли.

Какого чёрта они остановились?! Зачем этому военному разглядывать меня? Иди куда шёл. Пожалуйста, просто пройди мимо.

В горле пересохло, я не могла даже сглотнуть. В коридоре повисла звенящая тишина, а за моей спиной, не шевелясь, стоял неизвестный солдат.

Схватив папки и карточки, я, не оборачиваясь, почти бегом скрылась в одной из палат.

Знакомиться с кем-то в филиале ада точно не хотелось.