Забеременеть в игре ужасов.

...таблички каждого из них помещали сюда.

Хоть эти таблички и были неодушевленными кусками дерева, Чэнь Цайсин непрестанно ощущал на себе пристальные взгляды сотен невидимых глаз.

За спиной оставались две распахнутые створки дверей, а прямо над головой, на поперечных балках, висел длинный ряд изящных классических фонарей.

Фонари едва заметно качались, и в тусклом свете масляных ламп их вытянутые тени напоминали пляску призрачных силуэтов.

— Как его снимать? — спросил Чэнь Цайсин у опешивших братьев.

— Ше... шестом с крюком, — выговорил Су Лэ.

Балки располагались высоко, а сами фонари были узкими и длинными. Чтобы снять хотя бы один, требовался специальный шест. Но шест лежал возле алтарного стола, прямо под поминальными табличками, и, чтобы до него добраться, нужно было пройти под всем этим рядом фонарей.

Зная, из чего сделаны эти фонари, пройти под ними требовало недюжинной храбрости.

Чэнь Цайсину показалось, что его настигла мгновенная расплата: только что он сам рассказывал Чжоу Цзыхань страшилки, от которых та визжала во весь голос, а теперь у самого волосы вставали дыбом, а кожа на голове немела. И зачем он только распускал хвастливые речи перед Цзяди и его сыновьями?

— Я схожу, — произнес Су Да.

Су Лэ, боясь до полусмерти, пролепетал:

— Брат, я с тобой.

— Куда вы собрались? Сегодня даже не думайте меня останавливать, я иду сам, — Чэнь Цайсин мысленно подбодрил себя. Искоренять мракобесие и бороться со злом силой — вот его главная миссия на сегодня. Он — воплощение справедливости и милосердия.

Пришел разоблачать этот притон.

Не давая братьям опомниться, Чэнь Цайсин, подбодренный присутствием талисмана за сто девяносто тысяч, решительно шагнул вперед. Сяо Цзю крепко цеплялся за его руку и поспешал следом. Когда они проходили под фонарями, Чэнь Цайсину показалось, будто ледяной порыв ветра прошел сквозь макушку и опустился к самой шее, заставляя кожу покрыться мурашками.

В ушах послышались галлюцинации — жалобные, тоненькие девичьи голоса: «Так больно...», «Моей кожи больше нет...», «У тебя такая красивая кожа, отдай её мне, а?», «Отдай мне свою кожу...»

Чэнь Цайсин сохранял совершенно каменное лицо.

«Сестренка, ты же последней фразой прямо цитируешь меня! Я сам только что это говорил, придумай что-нибудь посвежее, а?»

Только ирония и мысленный сарказм помогали ему удерживать капли спокойствия.

Юань Цзювань взглянул на шепчущего про себя Чэнь Цайсина, и в его глазах мелькнула смешинка. Но когда мальчик поднял взгляд на балки с фонарями, его пухлое детское личико мгновенно лишилось всяких эмоций — оно стало настолько мрачным и зловещим, что выглядело куда страшнее любых призраков.

Галлюцинации в ушах Цайсина тут же стихли.

Чэнь Цайсин подошел к поминальным табличкам. Вблизи они оказались обычными трухлявыми деревяшками. Он быстро подхватил шест и, повернувшись, увидал, что Сяо Цзю застыл, глядя на фонари.

— Сяо Цзю, ты чего там высматриваешь? Бежим скорей! — испугался Цайсин.

Юань Цзювань мгновенно перевел взгляд и послушно проговорил:

— Хорошо.

Цайсину померещилось, будто в глазах мальчика вспыхнул алый огонек. Но когда он присмотрелся получше, никакой красноты не было: миндалевидные глазки братишки от страха округлились, а сам он с пухлыми щечками выглядел невероятно мило. Не будь они в таком жутком месте, Цайсин обязательно бы потрепал его за щеку.

Сжимая в одной руке шест, а другой удерживая Сяо Цзю, Чэнь Цайсин подошел к ряду фонарей и наугад снял один из них.

Вокруг всё было тихо и спокойно, никаких призрачных теней.

Тонкие девичьи стоны из галлюцинаций действительно казались лишь плодом его воображения.

Всё прошло настолько гладко, что Чэнь Цайсин даже заподозрил подвох.

Однако они беспрепятственно вышли наружу, а тяжелые двери Храма предков за их спинами с глухим грохотом захлопнулись — этот звук выглядел так, будто обитатели храма не смогли дать отпор и просто выставили гостей вон. Фантазия Чэнь Цайсина прибавила ему храбрости.

— Видите, ничего страшного, — он протянул фонарь братьям. — Держите, несите заказчикам.

Су Лэ, увидав, как Чэнь Цайсин без всяких препятствий снял фонарь, стоял с натянутыми до предела нервами, а на его лбу вздулись вены. Лицо Су Да тоже было темнее тучи. Братья не обронили ни слова, забрали фонарь и ушли.

Чэнь Цайсин смотрел им вслед, пока до него наконец не дошло...

Хоть бы масляную лампу ему оставили!

Дорога назад тонула в непроглядной тьме.

— Сяо Цзю, милый, ты помнишь дорогу домой?

— Помню, братик.

Чэнь Цайсин: «...Этот ребенок сообразительнее меня.»

— Какой ты у меня молодец!

Старший и младший побрели обратно. Проходя мимо раскидистой ивы, Чэнь Цайсин ощутил, как свисающие ветви слегка задели его плечо. В плече зачесалось — летняя футболка была тонкой. Он обернулся к иве, и в его голове мгновенно всплыли воспоминания об ореховом дереве из предыдущего мира. Сердце ёкнуло.

Ивовые листья тихо шелестели.

Из-за тьмы толстый ствол и густая крона ивы казались огромным тёмным пятном, шевелившимся от порывов ветра. Разглядеть что-либо вверху было невозможно, но Цайсину показалось, будто на дереве кто-то сидит.

— Братик?

— Ничего, идем.

Сяо Цзю действительно отлично знал дорогу и быстро привел их к дому.

Калитка во двор была слегка прикрыта. Толкнув её, Чэнь Цайсин увидел свет в главной комнате — там горела масляная лампа. Цзяди сидел под светом с курительной трубкой в руках. Его взгляд встретился с Цайсином, но, убедившись, что это они, он снова опустил голову и затянулся дымом.

Цзяди ждал сыновей.

— Они пошли отдавать фонарь, скоро вернутся, — бросил Чэнь Цайсин и, не дожидаясь ответа, повел Сяо Цзю на задний двор умыться, после чего они поднялись к себе.

В комнату уже вернули сушившееся постельное белье, но тонкое вышитое одеяло тоже никуда не исчезло.

Скинув обувь, Чэнь Цайсин забрался на кровать, но когда его рука коснулась кармана брюк, кончики пальцев обожгло теплом. Он вытащил содержимое: защитный талисман, купленный за сто девяносто тысяч, наполовину сгорел и превратился в пепел.

— Сяо Цзю, а твой как? — у Чэнь Цайсина сжалось сердце: во-первых, от жалости к потраченным деньгам, а во-вторых, от мысли о том, в какой именно момент талисман принял удар на себя.

Сяо Цзю достал из своего кармашка желтый треугольный листочек — тот был абсолютно цел и невредим.

Значит, дело было не в Храме предков. В храм они входили вместе... хотя, возможно, дело было в том, что Сяо Цзю не прикасался к шесту и фонарям. Но чутье подсказывало Чэнь Цайсину: талисман сработал именно тогда, когда ивовая ветка задела его плечо на обратном пути.

Неужели этот «предок» — ивовый дух?

Ритуал призыва как раз включал нанесение крови из ладоней девушек на ивовые листья.

Независимо от того, был ли «предок» ивовым духом или нет, эта ива явно не сулила ничего хорошего.

Завтра нужно будет снова расспросить братьев Су. После сегодняшних событий вытянуть из них правду должно быть куда проще. Мысли Чэнь Цайсина путались. Хоть он и проспал всю вторую половину дня и вроде бы не хотел спать, но из-за сильного нервного напряжения сейчас навалилась опустошенность. Он тихонько похлопывал Сяо Цзю по груди, убаюкивая ребенка, и вскоре сам погрузился в дремоту.

— Цзецзе, цзецзе... Я хочу в туалет.

Кто-то тихо шептал ему прямо над ухом. Находясь в полузабытьи, Чэнь Цайсин подумал, что это Сяо Цзю, и пробормотал:

— Подожди немного, сестренка тебя отведет...

Едва выговорив это, он мгновенно протрезвел, а по спине пробежал ледяной холод.

Сяо Цзю никогда не называл его «цзецзе» наедине! 

Сердце Чэнь Цайсина ушло в пятки. Он понятия не имел, действует ли еще обгоревший наполовину талисман. Сяо Цзю спал у стены, и в тишине комнаты отчетливо слышалось его мерное детское дыхание — голос принадлежал не ему.

А шёпот у кровати продолжался:

— Цзецзе, почему ты со мной не разговариваешь? Ну посмотри на меня, пожалуйста...

Чэнь Цайсин мысленно плакал: «А можно не смотреть, а?! Я сам сейчас от страха в туалет схожу!»

— Цзецзе, я знаю, что ты не спишь. Я просто хочу, чтобы ты мне помогла... — девичий голос звучал горько и надрывно, словно она вот-вот заплачет.

Чэнь Цайсин подумал: «Помочь тебе — это отдать свою кожу, что ли?»

Ну уж нет, на это я категорически не согласен!

— Цзецзе, цзецзе…

Голос над ухом сводил с ума. Чэнь Цайсин зажмурился, сжал зубы и вылил весь свой актерский пыл:

— А-Сян, если есть что сказать — говори прямо, не надо вызывать мою душу! Я беременна, мне пугаться нельзя! Если с ребенком что случится, мы с дочкой станем призраками и ни за что тебя не простим!

Голос у кровати мгновенно затих, словно призрак опешил от такого заявления.

В комнате воцарилась гробовая тишина.

Ни живой на кровати, ни дух у изголовья не издавали ни звука — они словно замерли в немом противостоянии.

Сердце Чэнь Цайсина бешено колотилось в груди. Вдруг он ошибся? А что, если это вовсе не А-Сян? Пока он судорожно соображал, как спасать положение, если ошибся именем, девичий голос у кровати снова подал знак:

— Сестренка, умоляю тебя, спаси мою маму... Под искривленным деревом в персиковой роще...

Слушая этот голос, Чэнь Цайсин снова начал погружаться в туманный сон. Он понимал, что А-Сян посылает ему сновидение — продолжение того самого сна, что приснился ему в первую ночь.

Обряд призыва...

Шесть девушек: кто-то из них смотрел перед собой с полным равнодушием и смирением, кто-то дрожал от страха, а одна выглядела необычайно счастливой и радостной. На этот раз Чэнь Цайсин наблюдал за происходящим со стороны. Счастливая девушка резко выделялась среди остальных — судя по всему, с самого детства её домашняя обстановка...