ЛЕТО С СЫНОВЬЯМИ МАМИНОЙ ПОДРУГИ||OG BUDA

Даша

часики на экране телефона показывают ровно девять вечера. я уже битый час сижу на кровати, кручу в руках телефон и смотрю на пустой экран. он же обещал, что обязательно наберет меня сегодня вечером, как только освободится. мы же договаривались.

ну ладно, думаю, наверное, отец опять нагрузил какими-то делами или учебой, человек только на новом месте обустраивается, тяжело всё-таки. сидеть вот так сложа руки и ждать больше нет сил, поэтому решаю сделать первый шаг сама. нажимаю на вызов и жду гудков.

в трубке раздается пара длинных, а потом вызов резко обрывается. сбросил.
я на секунду зависаю, глядя на погасший экран. ну, ладно, наверное, просто сильно занят прямо сейчас, не может говорить, неудобно перед отцом или еще что-то. откладываю телефон на подушку, пытаясь успокоить себя.

проходит еще минут десять, как вдруг экран загорается от входящего уведомления. сердце радостно ёкает — ну наконец-то! я быстро хватаю телефон, открываю чат, но вместо привычного теплого «привет, родная» вижу строчки, от которых внутри всё ледяной волной сковывает до самых кончиков пальцев:

«даш, отец запрещает с тобой быть, говорит найдет мне другую, более достойную. я выбираю учебу здесь и не вернусь больше. меняю номер на венгерский. не пиши мне больше.»

я перечитываю это сообщение раз пять, не в силах поверить в то, что мои глаза видят. каждое слово бьет под дых точнее любого удара. в ушах начинает звонко шуметь.
это он... он сам только что написал мне это? после всего, что между нами было? после всех обещаний, что мы справимся с любым расстоянием?

внутри меня всё обрывается, и вместо испуга поднимается такая дикая, жгучая обида, от которой перехватывает дыхание. неужели он так легко готов отказаться от всего? неужели мнение отца и какая-то новая жизнь за границей оказались для него важнее нас?

горячие слезы обиды застилают глаза, но я сглатываю этот кома в горле, резко блокирую его номер, чтобы больше никогда не видеть этот экран, и чувствую, как душу окончательно выжигает дотла.

я сижу на кровати, прижав колени к груди, и смотрю в одну точку перед собой. телефон валяется рядом на простыне, но от него больше не исходит ни звука — только холодное, зловещее затишье.

в голове хаос. как такое вообще могло произойти? еще вчера мы часами болтали обо всем на свете, строили планы на то, как я приеду к нему в гости, как мы будем гулять по будапешту, а сегодня... сегодня он просто взял и растоптал всё одним сообщением.

«отец запрещает с тобой быть... я выбираю учебу здесь... не пиши мне больше»

эти слова крутятся в голове, как заезженная пластинка, и с каждым разом ранят всё больнее. неужели я для него настолько ничего не стоила? неужели он даже не попытался поспорить с отцом, отстоять нас, защитить то, что мы вместе строили? послушно кивнул головой, согласился на «более достойную» и легко вычеркнул меня из своей новой заграничной жизни.

обида внутри сменяется жгучей, слепой яростью. слезы сами собой катятся по щекам, но я яростно смахиваю их тыльной стороной ладони, стискивая зубы до боли в челюсти.
нет. больше ни единой слезы.

если он решил повести себя как трус и малодушно сбежать, прикрываясь отцовским авторитетом, то я не собираюсь сидеть и страдать по нему. пусть катится к черту со своей учебой, со своими новыми номерами и навязанными идеалами. раз он так легко от меня отказался, я сделаю то же самое первой — чтобы не дать ему даже шанса сделать мне больно во второй раз.

я беру телефон, дрожащими пальцами открываю мессенджер и, чтобы окончательно отрезать все пути назад, удаляю чат с ним. сжигаю все мосты.

пусть теперь живет с тем выбором, который сделал. а я буду жить дальше — без него.

спустя полчаса, когда я уже вроде бы взяла себя в руки и попыталась заглушить эту боль злостью, телефон на кровати снова оживает. на экране высвечивается имя артема.

я смотрю на дисплей с нарастающим раздражением. чего ему еще надо? неужели они все решили добить меня сегодня?
отвечаю на звонок, стараясь сделать голос как можно более холодным и равнодушным:

— алло.

в трубке сразу же раздается встревоженный, сбитый голос артема:

— даш, привет. слушай... тут такая херня. чё с гришкой случилось? он вообще какую-то дичь несет, бред полный!

меня от этих слов аж передергивает. какая наглость.

— откуда мне знать, где он и что он? — бросаю я резче, чем планировала.

артем на секунду тушуется, а потом недоверчиво выдает:

— в смысле? ну твой же парень, вы же вместе.

я горько и зло усмехаюсь в трубку, чувствуя, как внутри снова закипает обида:

— мы расстались.

в трубке повисает удивленная пауза.

— как это — расстались? — охувает артем. — вы же только вчера...

— да вот так, — перебиваю я, не сдерживая дрожи в голосе. — ему оказалось важнее мнение отца.

артем на том конце провода выдает тяжелый, матерый вздох:

— охренеть можно... блин, мне сейчас хочется просто взять и врезать ему за такое, серьезно, — срывается на злость он. а потом продолжает уже тише, но от этого еще страшнее: — ты думаешь, только у тебя пиздец? тут мама уже успокоиться не может, истерика, валерьянку пачками пьет.

я молча слушаю, нахмурившись.

— видители, — продолжает артем, и в его голосе звенит чистая ярость, — этот ее драгоценный сыночек, ради которого она так старалась, которому сама этот подарочный билет в будапешт выбила, чтобы у него будущее было... он мало того что отцу в жопу без мыла залез, так еще и выдал нам напоследок. дословно знаешь, чё написал? «я теперь понимаю, почему отец бросил нашу мать».

я замираю с телефоном у уха, и у меня внутри всё окончательно леденеет.

таких слов от гриши я точно не ожидала.

ударить в самое больное, растоптать мать, которая ради него ночами не спала... неужели это и есть тот самый человек, которого я любила?

застываю с телефоном у уха, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а внутри всё словно каменеет. в голове упорно крутится одна и та же мысль: мой гриша... он точно мой гриша? мог ли он вообще такое сказать?

я же знала, что он может быть резким, колючим, что у него сложный характер, но не с родной же матерью! перешагнуть через человека, который ради него последние гроши отдавал и ночами ревел, выбивая этот гребаный билет... это уже не просто жестокость. это какое-то полное разрушение всего святого.

— артем... — шепчу я, еле ворочая языком, пытаясь осознать услышанное. — он правда так написал?

— да зуб даю, — глухо отвечает артем, и по его голосу слышно, как он сам опустошен этой ситуацией. — я сам в ахуе сижу, не верю, что он мог такое выронить. но факт есть факт. короче... я слышать его больше не хочу, и видеть тоже.

в трубке на секунду повисает тяжелая, липкая тишина, которую нарушает только сбитое дыхание артема.

— ладно, дашка... — говорит он уже мягче, с какой-то измотанной усталостью. — я понял тебя. держись там тоже, не кисни. а я пойду к маме, надо за ней приглядеть, пока ей совсем плохо не стало. давай.

— давай, артем... держитесь там, — успеваю выдохнуть я, прежде чем он сбрасывает вызов.

телефон тихо пиликает, возвращая меня в пустую комнату. я медленно опускаю руку с мобильником на кровать, смотрю на темный экран и понимаю, что наш привычный мир рухнул окончательно и бесповоротно, оставив после себя только пепел и полное непонимание того, кем вообще были все эти люди, которых мы так сильно любили.

я сижу на кровати, обхватив плечи руками, но внутри уже нет ни слез, ни прежней истерики. осталась только звенящая, холодная ясность.
всё встает на свои места с какой-то пугающей, безжалостной четкостью.

значит, вот как оно на самом деле.

гриша не просто сбежал к отцу или испугался трудностей. он сознательно, шаг за шагом сжигал за собой все мосты, выстраивая удобную ложь для каждого из нас. мне он написал, что отец заставил его бросить меня и выбрать учебу; матери и брату, судя по всему, преподнес совсем другую версию — или же наоборот, оттолкнул их самыми грязными, отвратительными словами, прикрываясь тем же отцом.

я горько и сухо усмехаюсь в пустой комнате. какой же дурой я была, когда верила в его благородство, в наши планы, в то, что расстояние — это просто временная преграда для настоящих чувств. для него это была не преграда. для него это был просто повод скинуть с себя ответственность за всё, что он рушил своими руками.

легче всего обвинить во всем отца, обстоятельства, чужие мнения. удобнее всего плюнуть в лицо матери, которая ночей не спала ради его будущего, и выставить себя жертвой тирании, чтобы никто не додумался посмотреть правде в глаза.

но я-то теперь вижу этот фарс насквозь.
он просто трус. человек, который при первой же серьезной проверке на прочность предпочел не бороться, а сломаться, растоптав тех, кто был рядом, и сбежать в комфорт.

я медленно выдыхаю этот тяжелый груз, чувствуя, как вместе с осознанием из меня уходит последняя привязанность к нему. мне больше не больно. мне противно.

я беру в руки телефон, окончательно удаляю из головы все воспоминания о том, каким он казался мне раньше, и твердо решаю для себя: с этой минуты этого человека для меня больше не существует. пусть живет в своем новом мире со своими отговорками. а я начинаю жить заново — уже без него.

***
проходит время. жизнь постепенно входит в новое русло, боль притупляется, превращаясь в глухой шрам где-то внутри, и от прежней драмы остаются разве что редкие вспышки воспоминаний.

но однажды вечером, листая ленту в тик токе, я натыкаюсь на завирусившийся трек.

из динамиков доносится до боли, до скрежета в зубах знакомый голос. только не тот домашний, сорванный шепот из прошлых ночей, а сведенный на студийе, обработанный автотюном. погоди... какой еще гриша? ах, извините, теперь же он og buda. он выпустил новый фит с федуком, который называется «хорошая акустика».

я замираю с пальцем над экраном, чувствуя, как внутри всё неприятно екает от этого голоса. из чистого любопытства — просто чтобы проверить, докуда он там докатился со своими амбициями — решаю послушать трек до конца.

но в какой-то момент музыка на секунду стихает, и до меня долетает его куплет. я слышу строчку, от которой меня просто выворачивает наизнанку:

«и все сомнения отбросив ты сказала что любишь и бросила»

какая же наглость!

я резко жму на паузу, вперившись в экран телефона, а внутри за секунду поднимается такая волна бессильной ярости, что в груди начинает жечь. это он-то меня бросил?! это он сбежал, заблокировал, растоптал все договоренности, а теперь в песнях выворачивает всё наизнанку, выставляя себя жертвой, а меня — бессердечной стервой, которая отбросила сомнения и сама всё разрушила?!

кто этот бредовое вранье вообще станет слушать? неужели он и здесь врет всем вокруг, собирая дешевые сопли и лайки на лжи?

я листаю ленту дальше, и от этой злости хочется швырнуть телефон в стену — трек везде, под него снимают тысячи видео, строят теории, восхищаются «глубоким смыслом». судя по тик току, этот бред слушает чуть ли не весь мир. и от осознания того, что он переписал нашу историю под себя и теперь на этом хайпует, меня трясет от чистой, злобной безнадеги.

меня переполняет такая злость, что в груди буквально физически начинает жечь. этот его трек, эта наглая ложь на всю страну, выставленная напоказ — всё это переполняет чашу терпения.
мне хочется высказать ему всё. донести до него, что он не имеет права так переписывать историю, делать из меня злодейку и хайповать на том, что сам же и разрушил.
вспоминаю, как тогда, перед его отъездом, я писала ему огромное прощальное письмо — искреннее, полное слез, о том, как сильно я люблю его и как готова ждать сколько угодно. какая же я была дура.
сейчас я решаю написать совсем другое.
я срываю с тумбочки блокнот, вырываю чистый листок и, яростно вгоняя ручку в бумагу, начинаю выливать на нее всё, что накопилось за это время. слова летят сплошным потоком, резкие, злые, бьющие в самую точку:

«какой же ты грязный лжец... как ты вообще можешь петь про то, что это я тебя бросила, когда ты сам трусливо сбежал? тебе не стыдно смотреть в зеркало и врать всем вокруг? ты предал всех — меня, семью, самого себя!»
я пишу и пишу, выплескивая всю желчь, обиду и застарелую боль. рука устает, буквы кривятся, но я продолжаю давить на бумагу.

но постепенно, по мере того как этот темный, удушающий гнев выплескивается наружу, я чувствую, как буря внутри начинает стихать.

ярость сменяется глухой, звенящей пустотой.
я смотрю на исписанный гневными строчками лист и понимаю, что эта месть, эти упреки — они ничего не изменят. ему всё равно.

я останавливаюсь, делаю глубокий вдох, перевожу дыхание и под конец, уже совсем другим, спокойным и отстраненным почерком вывожу последние строчки:

«но знаешь... несмотря на всё это дерьмо, на всю твою ложь и на то, как ты поступил... я всё равно где-то в глубине души рада, что ты добрался туда, к чему так стремился. ты пришел к своей мечте. пусть и по трупам. поздравляю, гриш.»

я смотрю на написанное, аккуратно складываю исписанный лист пополам, убираю его в самый дальний ящик стола и больше не оглядываюсь назад.

я отправила это письмо на следующий день. просто бросила конверт в почтовый ящик, зная заветный венгерский адрес, который когда-то выбила из него сама — якобы для того, чтобы отправлять ему посылки и подарки, когда он обустроится.

какая же я дура. сама дала ему в руки инструмент, а потом вложила туда собственную исповедь.

сейчас, когда конверт уже где-то летит к нему, меня даже не волнует, что он с ним сделает. может быть, он вскроет его и усмехнется моей наивности. а может — просто швырнет в мусорку, даже не распечатывая, захлопнув дверь окончательно и бесповоротно.

и знаете что? мне абсолютно всё равно.

пусть рвет, пусть сжигает, пусть показывает кому хочет. главное, что эти слова больше не жгут мне грудь изнутри. я оставила их там, на бумаге, и наконец-то отпустила.

время идет, и теперь мне остается только одно — просто наблюдать со стороны.

экран телефона становится окном в чужую, стремительно набирающую обороты жизнь. новые треки выходят один за другим, и в каждом из них снова проскальзывают те самые знакомые интонации, фирменные фразочки, знакомый вайб. потом появляются анонсы первых больших концертов, заполненные клубы, восторженные лица фанатов, первые строчки в чартах.

я смотрю на это всё в ленте и отчетливо понимаю: прежнего гриши больше нет.

он растворился, сгорел там, на студиях, в погоне за другим миром. теперь есть только буда — популярный артист с миллионными просмотрами, которому больше неинтересно оглядываться назад, общаться со мной, с собственной матерью, с теми, кто был рядом в самые трудные времена. осталась только холодная картинка в телефоне и чужой успех, к которому меня больше не касается ни одна ниточка.
————————————————————————
ставьте ваши звёздочки и пишите свое мнение, оно для меня важно!!