Озвучивание не поддерживается в этом браузере
глава 25
Гриша
я протискиваюсь по узкому проходу салона самолета, находя свое место у иллюминатора. закидываю куртку на верхнюю полку, опускаюсь на кресло и судорожно выдыхаю, пытаясь унять колотящееся в груди сердце. в салоне стоит привычный гул: пассажиры укладывают вещи, стюардессы проверяют ремни, а двигатели начинают набирать мощь перед рулением к полосе.
но я ничего этого почти не замечаю. мои пальцы дрожат, когда я запускаю руку в карман худи и нащупываю там тот самый скомканный листок бумаги, который она мне всунула перед самым закрытием дверей.
я аккуратно, стараясь не порвать влажную от слез и времени бумагу, разворачиваю его на своих коленях. приглушенный свет салона едва позволяет разобрать знакомый, чуть неровный почерк, спешно выведенный на коленке в качающейся машине.
«дорогой гриша,
прости меня, пожалуйста, что не успела с тобой попрощаться по-другому. надеюсь, что ты вообще получил эту записку. я пишу ее сейчас в такси, на коленях, пока мы стоим в этой проклятой пробке. сижу, плачу и думаю только о тебе, о каждой секунде, которую мы упустили.
я хочу, чтобы ты знал: я люблю, любила и всегда буду тебя любить. больше не нужно прятаться и молча смотреть друг другу в глаза. я буду ждать тебя здесь. дома. чтобы, когда ты вернешься, мы смогли провести еще одно незабываемое лето — совсем как тогда, в детстве, но уже по-настоящему. я готова с тобой создать свой собственный прайд.
con amor, tu cachorrito de león.
с любовью от твоего львенка.»
я перечитываю каждую строчку по несколько раз, чувствуя, как внутри подступает горячий ком к горлу. перед глазами снова встает ее запыхавшееся лицо, мокрые от слез глаза и теплая ладонь на моей щеке.
самолет плавно трогается с места, начиная движение по взлетной полосе. я прижимаю записку к груди, закрываю глаза и впервые за долгое время чувствую абсолютную уверенность. пускай нас разделяют тысячи километров и это проклятое расстояние, но теперь я знаю главное: меня ждут. и я обязательно вернусь.
самолет начинает разгон, вдавливая меня в спинку кресла, а я всё смотрю в иллюминатор на огни ночного города, которые быстро уменьшаются в размерах и превращаются в тусклые точки. но перед глазами до сих пор стоит образ дашки — растрепанной, запыхавшейся, с горящими глазами на том проклятом металлическом трапе.
я опускаю взгляд на листок в клетку, исписанный ее торопливым, сбивающимся почерком. уголки губ сами собой трогает слабая улыбка, когда я натыкаюсь на те самые испанские строчки в конце. ну да, она же у нас «учит» язык — вечно пыталась вставить умные словечки, хотя сама вечно путалась. я-то из всего ее запаса знаю только пару дежурных фраз про «привет» да «как дела», но спасибо хоть перевод снизу приписала, а то сидел бы тут, ломал голову над ее посланием.
на душе одновременно и жутко тоскливо, и до безумия тепло. до сих пор не верится, что она прибежала. я же до последнего был уверен, что она не придет — особенно после того, как мы последние дни только и делали, что разминались по домам и не могли нормально поговорить. думал, всё, улечу вот так, с недосказанностью в горле. а она сорвалась, влетела в аэропорт и перевернула всё с ног на голову.
худи приятно греет плечи, а смятый листок зажат в кулаке. самолет набирает высоту, пробивая плотный слой облаков, а в голове стучит только одна навязчивая, звенящая мысль. всё, чего мне сейчас на самом деле хочется — это оказаться дома. не в этой душной металлической коробке летящей черт знает куда, а там, рядом с ней. обнять ее за плечи, услышать этот смех и больше никогда, никуда от нее не уезжать.
я распутываю провода наушники, вставляю их в уши и включаю первый попавшийся плейлист, надеясь хоть немного заглушить гул двигателей и назойливые мысли в голове. но музыка не помогает — перед глазами всё равно стоит ее лицо, а в пальцах до сих пор ощущается тепло той самой записки.
крепко зажимаю исписанный листок в руке, прижимая его к ладони, и незаметно для самого себя проваливаюсь в тяжелый, измотанный сон.
***
просыпаюсь я от резкого толчка и привычного объявления пилота о снижении и скорой посадке в будапеште. на электронных часах — за полчаса до прилета.
в салоне уже начинают шевелиться пассажиры, стюардессы проверяют столики, а я медленно разжимаю затекшую ладонь. листок немного помялся, но все слова на месте. я аккуратно складываю его в несколько раз и убираю в карман худи, чувствуя, как внутри снова оживает то самое теплое, ни с чем не сравснимое предвкушение. осталось только пережить эту поездку и вернуться.
я выхожу из салона самолета вместе с потоком уставших пассажиров, прохожу душный терминал аэропорта будапешта, забираю свой чемодан и наконец выбираюсь на прохладный ночной воздух улицы.
на стоянке возле терминала меня уже ждет машина. отец заранее всё организовал и скинул мне номер такси, так что я быстро нахожу нужную иномарку и забираюсь на заднее сиденье, бросая чемодан рядом.
водитель — круглолицый мужчина в возрасте — оборачивается ко мне через плечо и громко выдает что-то бодрое и протяжное на венгерском. я, не понимая из этого потока звуков абсолютно ни единого слова, просто устало киваю в ответ и прислоняюсь лбом к прохладному стеклу окна. таксист, похоже, принимает мой кивок за согласие, трогается с места, и мы катимся по ночным огням чужого города.
а я тем временем машинально опускаю руку к карману худи, касаясь пальцами сложенного листочка. держусь за него, как за якорь, и мысленно уже считаю дни до возвращения домой.
я смотрю в окно такси, наблюдая, как за стеклом проплывают незнакомые улицы ночного будапешта. город встречает нас мягким желтым светом старинных фонарей, величественными силуэтами мостов через дунай и мрачными, готическими фасадами зданий, которые выглядят одновременно завораживающе и чужой декорацией.
красиво? безусловно. архитектура впечатляет, масштабы поражают, вокруг кипит какая-то своя, совершенно другая жизнь. но сейчас всё это кажется каким-то плоским, ненужным фоном.
вместо того чтобы разглядывать достопримечательности, я ловлю себя на том, что мысленно накладываю этот город на наш привычный район, на наши дворы и те вечерние прогулки. всё время, пока мы едем по проспекту, в голове крутится только одно:
на кой чёрт я вообще согласился сюда приехать? ах да, меня не спрашивали..
эта поездка казалась важной еще вчера, а сейчас она ощущается как сплошная потеря времени. здесь нет ни её голоса, ни её смеха, ни этого сумасшедшего взгляда, с которым она влетела на трап.
будапешт может быть сколько угодно прекрасным со своими огнями и историей, но мне отчаянно хочется оказаться в совершенно другом месте. и я точно знаю, что буду считать каждую минуту до обратного билета.
машина плавно сворачивает с широкого проспекта в тихий, респектабельный район, где вместо привычных многоэтажек высятся старинные особняки. возможно, это место станет моим новым домом, а возможно — моим кошмаром. третьего не дано.
такси тормозит у массивных кованых ворот, которые тут же бесшумно распахиваются перед нами. автомобиль заезжает прямо во двор, останавливаясь перед освещенной входной дверью огромного, монументального дома, который больше похож на загородную резиденцию или мини-отель.
я попрощался с водителем сказав ему goodbye, вытягиваю из багажника свой темно-синий чемодан и захлопываю дверь такси. в этот момент парадная дверь распахивается, и на крыльцо выходит мужчина. слегка седые виски, прямая осанка, знакомые черты лица, которые я до этого видел только на редких фотографиях и в экране телефона.
он останавливается на верхней ступени, сдержанно улыбается и произносит глухим, спокойным голосом:
— здравствуй, сын.
я замираю посреди двора, тяжело опираясь на ручку чемодана, снизу вверх смотрю на него — человека, из-за которого вся эта канитель вообще закрутилась, — и криво усмехаюсь:
— так вот как ты выглядишь... папа.
повисает тяжелая, звенящая тишина. я вижу в его глазах эту натянутую струну — он явно ждет, что я сейчас сорвусь. ждет криков, истерики, упреков и всех тех вопросов, которые годами копились внутри: где ты был всё это время? почему не писал? знаешь ли ты вообще, каково нам было всё это разгребать и как нам было тяжело?
на секунду мне хочется выплеснуть всё это прямо ему в лицо, заставить его почувствовать хотя бы малую часть того тупого отчаяния. но внутри — удивительная пустота. все силы, вся злость и адреналин остались там, в аэропорту, вместе с дашкой.
отец чуть заметно напрягается, делая шаг навстречу, и прерывает паузу:
— давай всё проясним потом... — говорит он примирительным, но чуть виноватым тоном. — дорога была долгая, ты, наверное, устал.
пройдем со мной, я покажу твою комнату. и познакомлю тебя кое с кем..
я лишь тяжело выдыхаю через нос, чувствуя всю бессмысленность сейчас что-то доказывать. молча перехватываю ручку чемодана, заставляя колесики заскрежетать по дорожке, и поднимаюсь по ступеням, заходя в дом.
мы проходим через просторную, залитую мягким светом прихожую в огромную гостиную с высокими потолками и панорамными окнами. всё вокруг кричит о достатке и стабильности, чуждой и оттого еще более раздражающей.
возле камина нас встречает женщина в элегантном домашнем костюме.
— это моя супруга, мария, — представляет ее отец, чуть касаясь ее плеча.
мария мягко и гостеприимно улыбается, делая шаг к нам:
— добро пожаловать, мы очень рады тебя здесь видеть.
я едва заметно киваю в ответ, не испытывая ни малейшего желания поддерживать эту фальшивую вежливость. отец продолжает, словно презентуя план дома:
— а еще у марии есть дочь, а значит — твоя сводная сестра. она сейчас подойдет.
в этот же момент на вершине массивной деревянной лестницы раздается легкий скрип. мы все поворачиваемся к ней. по ступенькам неторопливо спускается девчонка со светлыми волосами и совершенно заурядной, ничем не примечательной внешностью. впрочем, сейчас её лицо — это последнее, что способно привлечь мое внимание.
меня накрывает новой волной глухого раздражения. я перевожу взгляд на отца, криво усмехаюсь, и слова сами срываются с языка, звеня откровенным ядом:
— старый, ты издеваешься? то есть пока мы там, дома, втроем еле сводили концы с концами, ты себе здесь новенькую семью завел, да?
воздух в гостиной мгновенно тяжелеет. улыбка на лице марии застывает, сменяясь растерянным и виноватым выражением, а девчонка на лестнице замирает на полуслове, вжав голову в плечи.
отец не сводит с меня глаз. его лицо каменеет, а на скулах начинают ходить желваки — видимо, он рассчитывал на более спокойный прием.
— я думаю, с дороги ты просто не соображаешь, что говоришь, — чеканит он холодным, предупреждающим тоном, делая шаг ко мне. — давай не будем устраивать сцен с порога.
— сцен? — я горько усмехаюсь, чувствуя, как внутри закипает глухая злость, которую я так долго сдерживал. — то есть сказать правду — это теперь называется «устраивать сцены»? шикарный особняк, новая жена, дочка-припевочка... знатно ты устроиллся, пока мы думали, как до зарплаты дожить.
— хватит, — отрезает он громче, чем нужно, и в его голосе прорезается сталь, в которой отчетливо слышится отзвук моего собственного характера.
я молча смотрю на него, сжимая челюсти до боли в зубах. спорить здесь, трепать нервы в этом напыщенном доме — последнее, чего мне хочется. этот воздух душит сильнее, чем задымленный салон самолета.
— показывай комнату, — бросаю я сухо, отводя взгляд в сторону. — я хочу спать. и без долгих разговоров.
отец молча разворачивается и тяжелой поступью шагает к лестнице. я тащу за собой чемодан, колесики которого глухо стучат по ступенькам, догоняя его. мы проходим по длинному светлому коридору, устланному мягким ковром, но атмосфера между нами накалена до предела.
и этот «отец года» умудряется нарушить тишину самым идиотским вопросом, который только можно придумать:
— кстати... как там артём? растет парень.
я останавливаюсь на секунду, сжав зубы так, что скулы сводит судорогой.
— уж точно лучше, чем я, — цежу я сквозь зубы, не оборачиваясь.
он ничего на это не отвечает. останавливается у высокой белой двери в конце коридора, распахивает ее и кивает внутрь:
— вот твоя комната.
я заглядываю внутрь: просторное помещение с большой кроватью, панорамным окном на ночной город и полным отсутствием хоть какого-то уюта. чужое место.
я уже собираюсь шагнуть за порог, как отец добавляет, складывая руки на груди:
— можешь держать свои детские обиды сколько хочешь, но ты должен мне быть благодарен. я даю тебе нормальное будущее, а не то прозябание, к которому вы там привыкли.
от этих слов внутри меня всё окончательно обрывается. я медленно поворачиваюсь к нему, чувствуя, как по жилам начинает течь чистый адреналин.
я чувствую, как внутри закипает всё, что сдерживалось годами. все эти пустые обещания, чужие фотографии в соцсетях, мамины слезы по ночам и моя собственная глупая, выжженая изнутри жизнь.
я делаю шаг из комнаты прямо к нему, глядя в глаза исподлобья.
— ты думаешь, это «будущее»? — голос срывается на тихий, звенящий шепот, полный ядовитой ненависти. — ты отнял у меня всё.
мою мать, которая пахала на трех работах, моего брата, моих друзей, и... мою девушку, которую я оставил там, в тюмени, потому что ты сорвал меня с места своим тупым звонком!
отец даже не отступает назад. его лицо каменеет окончательно, а взгляд становится тяжелым и холодным.
— ты взрослеешь, но ума так и не нажил, — чеканит он с железом в голосе. — хватит устраивать этот детский сад. у тебя теперь семья здесь. мария — твоя...
я резко сокращаю расстояние между нами, впечатывая слова ему прямо в лицо, не давая договорить:
— еще раз ты скажешь о своей шавке, что она мне семья, — срываюсь я на хриплый крик, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся ярость, — я тебе врежу. клянусь, мне будет плевать, кто ты такой.
коридор на мгновение погружается в абсолютную, звенящую тишину.
отец смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором читается не испуг, а холодное разочарование. он не говорит больше ни слова. разворачивается на каблуках и молча уходит по коридору, оставляя меня одного и со злости захлопывая за собой дверь гостевой комнаты.
звук этого щелчка становится последней каплей.
я смотрю на просторную, чужую комнату, на эту дорогую кровать и панорамное окно, и внутри меня всё сжимается в тугой, злой узел. мне хочется сейчас разнести здесь всё в щепки — крушить мебель, срывать шторы, выбить это гребаное стекло. я делаю шаг к комоду, собираясь смахнуть с него какую-то вазу, как вдруг в дверь тихонько стучат.
не дожидаясь моего ответа, ручка поворачивается, и в комнату заглядывает та самая девчонка со светлыми волосами — моя новоявленная «сводная сестра».
она мнется на пороге, явно нервничая, но пытается держаться уверенно.
— слушай... — начинает она тихо, переминаясь с ноги на ногу. — раз уж ты теперь мой брат, давай хотя бы познакомимся по-нормальному, без этих...
я резко разворачиваюсь к ней, вкладывая в каждый звук всю накопленную желчь и ярость.
— никакой я тебе не брат, — перебиваю ее я, чеканя каждое слово и делая угрожающий шаг вперед. — запомни раз и навсегда: ты и твоя мамаша мне не семья. и в эту комнату даже заходить не вздумай. проваливай.
ее лицо бледнеет, глаза испуганно расширяются, и она тут же исчезает за дверью, плотно притворив ее за собой.
я падаю лицом на широкую, незнакомую кровать, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью. дрожащими пальцами разблокирую телефон и включаю мобильный интернет.
в ту же секунду экран начинает вибрировать от потока уведомлений. сыпятся десятки сообщений от друзей с вопросами о том, как там венгрия, висят пропущенные от мамы, но всё это — просто белый шум. самое важное для меня сейчас спрятано в самом верху списка чатов. сообщения от тёмы и даши. я открываю их первыми, вчитываясь в каждое слово, цепляясь за них, как за единственный островок адекватности в этом дурдоме.
я нахожусь здесь еще даже суток, а уже люто, до тошноты ненавижу это место и этих людей. весь этот фальшивый лоск, чужие улыбки и отцовские поучения вызывают во мне только одно желание — сбежать.
мой настоящий дом, мои пацаны, тёма и самое главное — моя дашка со всеми ее нелепыми записками и испанскими фразочками остались там, за тысячи километров. но я смотрю в темное стекло телефона и даю себе слово: я обязательно туда вернусь. чего бы мне это ни стоило.
———————————————————————
ставьте ваши звёздочки и пишите свое мнение, оно для меня важно!!
Комментарии