ЛЕТО С СЫНОВЬЯМИ МАМИНОЙ ПОДРУГИ||OG BUDA

Даша

мы доходим до пляжа под палящим полуденным солнцем, и тёма тут же скидывает футболку, швыряя её вместе с полотенцем прямо на теплые доски старого пирса. я аккуратно опускаюсь на край, свесив ноги вниз, и позволяем прохладной воде коснуться ступней. тёма усаживается рядом, обхватив колени  руками и жмурясь от яркого света.

вокруг шумит прибой, кричат чайки, народ вовсю загорает, но в голове крутится только одно. я смотрю на рябь на воде, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть от утренней сцены, и тихо, без прежней уверенности в голосе, поворачиваюсь к тёме:

— ты знал?

тёма молчит пару секунд, глядя куда-то вдаль, на горизонт, где море сливается с небом. потом поворачивается ко мне, криво и виновато усмехаясь, и качает головой:

— нет. я впервые слышу.

— может, это не точно? — цепляюсь я за эту призрачную надежду, поворачиваясь к тёме и заглядывая ему в лицо. — ну, мало ли... сгоряча сказала, пригрозила просто, чтобы он зашевелился?

тёма тяжело вздыхает, отворачивается обратно к морю и неопределенно пожимает плечами:

— да хрен его знает... знаешь же маму. если она вбила себе что-то в голову, то хрен переубедишь. она просто хочет для него нормального, хорошего будущего. сама ведь знаешь, как она за нас переживает, особенно за него — старший же, а вечно ветер в голове. вот и пытается пристроить, пока возможность есть.

я снова перевожу взгляд на воду, чувствуя, как внутри всё равно скребется противное предчувствие. будущее-то будущее, только вот гриша прав по-своему — ломать человека через колено ради этого будущего идея так себе.

тёма замечает, как я помрачнела, и легко толкает меня плечом в бок.

— даш, не грузи себя, — говорит он уже мягче, откидываясь назад на локти и подставляя лицо солнцу. — мы что-то придумаем, не первый день знакомы. а пока наша главная задача — нормально провести оставшиеся дни лета, а не хоронить гришу раньше времени.

я смотрю на его спокойное лицо, чуть заметно улыбаюсь в ответ и киваю, хотя на душе всё равно скребут кошки.

— ладно, ты прав, — выдыхаю я, отбрасывая тяжелые мысли и заставляя себя улыбнуться. — хоронить его раньше времени точно рано.

я резко со смехом спрыгиваю с края пирса прямо в теплую прибрежную воду, поднимая брызги во все стороны, и кричу снизу тёме:

— ну чё сидишь? давай быстрее, кто последний до того буйка — тот лох!

тёма мгновенно забывает про все философские разговоры, с воплем с разбегу сигает следом в воду, и на какое-то время мы полностью растворяемся в этом жарком летнем дне, стараясь выбросить из головы всё, что происходило дома.

мы плещемся до тех пор, пока кожа на пальцах не начинает морщиться, а в глазах не рябит от слепящего солнца. вода идеальная — теплая, прозрачная, смывающая всю накопившуюся духоту и дурные мысли.

тёма с воплем пытается затащить меня под воду, я отбиваюсь, загребая ладонями брызги прямо ему в лицо, и мы с хохотом носимся вокруг ржавых свай пирса, как будто нам снова по двенадцать лет. на какое-то время получается вообще забыть про утренний скандал, про этот ненормальный разговор на кухне и про отцовское «наследство», которое внезапно нависло над гришей тяжелой тучей.

когда силы окончательно кончаются, мы выбираемся обратно на деревянный настил и падаем прямо на раскаленные солнцем доски, тяжело дыша и жмурясь от яркого света. вода с нас капает ручьями, а в воздухе падает солью, рыбой и раскаленным летом.

— фух, я сдох, — тёма откидывает мокрую чёлку со лба и блаженно растягивается на спинке пирса. — но это того стоило.

я сажусь рядом, подтягивая колени к груди и обнимая их руками, и молча киваю, глядя на бескрайнюю синюю гладь, где горизонт сливается с небом.

солнце уже начинает клониться к закату, окрашивая небо в мягкие золотистые и розоватые оттенки, когда мы решаем, что с нас на сегодня хватит пляжного отдыха. кожа приятно горит от загара, волосы давно высохли и я хочу сказать, что соленная вода на кудрявые волосы идеально действует, а в рюкзаках лежат мокрые полотенца.

мы не спеша бредем по знакомой улице обратно к дому, попутно засыпая друг друга какими-то глупыми шутками, чтобы окончательно заглушить осадок от сегодняшнего утра. но стоим нам только свернуть на нашу тропинку и увидеть родную калитку, беззаботное настроение как по щелчку испаряется.

двор встречает нас непривычной, тяжелой тишиной. мама, судя по всему, ушла на работу или в магазин, а на крыльце дома темно и пусто.

тёма открывает калитку, пропускает меня вперед, и мы молча поднимаемся на крыльцо. на душе снова скребет смутная тревога — ведь мы-то знаем, что этот разговор никуда не делся, и гриша все эти часы просидел наверху один на один со своими мыслями.

я распахиваю входную дверь и заглядываю внутрь. на первом этаже тихо, хоть шаром покати — ни мамы, ни тёти тани на кухне не слышно, судя по всему, обе ушли то ли в магазин, то ли по делам.

я делаю пару шагов в прихожую, останавливаюсь у лестницы и, задрав голову, звонко кричу на второй этаж:

— гриш?!

в ответ — полная тишина. ни звука шагов, ни привычного ворчания.

хмурясь от нехорошего предчувствия, я поднимаюсь по деревянным ступеням наверх и подхожу к его комнате. дверь приоткрыта ровно на пару сантиметров. я трижды тихо стучу костяшками по полотну, но ответа снова нет.

толкаю дверь сильнее, заходя в комнату без спроса, раз уж на стук он всё равно не отзывается.

внутри полумрак — плотные шторы задернуты, спасая от вечернего зноя. гриша стоит спиной ко мне, ухватившись руками за перекладину домашнего турника, закрепленного в дверном проеме, и размеренно, с натугой подтягивается. в ушах торчат белые проводки наушников, из которых еле слышно доносится глухой басовый ритм какой-то тяжелой музыки — судя по всему, врубил на максимум, чтобы заглушить вообще весь мир вокруг.

на полу валяется его телефон и скомканная футболка, а сам он даже не замечает, что в комнате кто-то появился.

я замираю на пороге, прислонившись плечом к косяку, и какое-то время просто наблюдаю за тем, как он в тишине и одиночестве изматывает себя этим турником. видно, как от каждого движения напрягаются мышцы на спине и руках, а на затылке блестели капли пота — сгоняет всю накопившуюся за день злость.

негромко кашляю, привлекая внимание, и делаю шаг в комнату.

гриша делает финальное подтягивание, спрыгивает на пол, тяжело выдыхая через рот, и только тут резко оборачивается. заметив меня, он сдергивает один наушник, сердито хмуря броди и вытирая пот тыльной стороной ладони:

— блять, даш, ты меня напугала. стучаться не учили?

— я стучалась вообще-то раз пять, — скрещиваю руки на груди, чуть улыбаясь, чтобы разрядить обстановку, и киваю на турник. — спортсмен хренов. долго ты тут один собрался сидеть?

— слушай, ну она же объективно хочет как лучше сделать, — осторожно начинаю я, наклоняясь чуть вперед и пытаясь заглянуть ему в глаза. — она переживает за тебя.

гриша резко поворачивает голову, в его взгляде вспыхивает та самая упрямая искра, которая всегда появляется, когда его пытаются загнать в угол:

— и поэтому я должен делать то, чего я категорически не хочу? ломать себя, ехать к человеку, на которого мне плевать, только ради её галочки?

я замолкаю на секунду, переваривая его слова, а потом задаю вопрос, который крутится на языке с самого утра:

— хорошо. а чего ты сам хочешь?

гриша замирает на секунду. вопрос явно застает его врасплох — вместо привычной защитной агрессии или очередной порции сарказма натыкается на пустоту. он отводит взгляд к окну, где за задернутыми шторами уже гаснут последние краски заката, и честно, без прежнего пафоса, выдыхает:

— я не знаю, даш.

он садится на матрас, упираясь локтями в колени и запуская пальцы в растрепанные волосы, а плечи его заметно опускаются — вся показная бравада и жесткость куда-то испаряются.

— я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, — продолжает он тихо, почти шепотом. — чтобы дали спокойно закончить лето, разобраться с работой здесь, а не решать за меня мою жизнь по указке чужого мужика. разве это так много?

я смотрю на него, и вся злость, что накопилась за день из-за этого дурацкого спора, куда-то испаряется. в этот момент он совсем не похож на упрямого бунтаря, которым пытается казаться перед всеми — просто уставший парень, которому страшно, что его привычный мир сейчас насильно развернут на сто восемьдесят градусов.

— не много, — отвечаю я уже мягче, опускаясь рядом с ним на край матраса. — абсолютно нормально.

гриша тяжело вздыхает и поворачивает голову, бросая на меня короткий, едва заметный благодарный взгляд. какое-то время мы сидим в тишине, слушая, как где-то внизу хлопает входная дверь — судя по всему, мама наконец-то вернулась домой.

напряжение снова повисает в воздухе, но теперь мы хотя бы сидим в этом дерьме вдвоем.

я легонько толкаю его плечом, заставляя чуть встрепенуться, и горько усмехаюсь:

— ну, пока у тебя есть эта летняя свобода перед отъездом, тебе надо ею пользоваться. а не сидеть в четырех стенах и не накручивать себя до истерики.

гриша мрачно косится на меня, переваривая услышанное, но спорить не спешит — в его глазах читается тяжелое, липкое осознание того, что время, действительно, утекает сквозь пальцы.

гриша невесело хмыкает, чуть отворачиваясь, и тихо бросает:

— ты права.

я тут же задираю нос, мгновенно цепляясь за эту редкую победу, и парирую с показной уверенностью:

— я всегда права. запомни это, наконец.

гриша на этот мой выпад закатывает глаза, но в уголках губ уже прячется едва заметная улыбка. он качает головой и едко парирует:

— дашка, корона-то тебе на головушке хоть не жмет? а то смотри, лоб пережмет — совсем думать разучишься. хотя и так не умеешь.

я победно ухмыляюсь и тут же отбиваю пас:
— в самый раз. сидит как влитая, завидуй молча.

он не выдерживает и коротко, хрипло смеется — в первый раз за весь этот долгий и паршивый день. и от этого его тихого смеха мне на душе вдруг становится удивительно тепло и легко.
———————————————————————
ставьте ваши звёздочки и пишите свое мнение, оно для меня важно!!