Клятва, разбитая о камни 2

Слухи ползут по замку липкой, удушливой гнилью. Они просачиваются сквозь щели дубовых дверей Большого зала, эхом бьются о холодные стены библиотечных коридоров и оседают тяжелой гарью в гостиной Когтеврана. Газета «Ежедневный пророк» теперь выходит с черными полосами на первой полосе. На колдографиях — разрушенные магловские дома, выжженные до основания поселения и жуткий, парящий в небе зеленый череп с выползающей из пасти змеей.

Но страшнее всего то, какое имя теперь печатают рядом с этими бесчинствами.

Теодор Нотт.

Ты сидишь за самым дальним столом библиотеки, натянув капюшон на свои коротко состриженные волосы. Перед тобой лежит открытый учебник, но глаза прикованы к развернутому листу газеты. Твои пальцы до синяков сжимают края пергамента. С печатных страниц на тебя смотрит его лицо. Оно изменилось. Пропал тот испуганный, затравленный мальчик из секретной каморки, который плакал на твоих коленях. Изменился даже взгляд карих глаз — на колдографии они кажутся стеклянными, мертвыми и страшными. На его левой руке больше не рваные раны от ногтей, там гордо и открыто красуется Черная Метка.

— Вы слышали, что этот ублюдок устроил в Бристоле? — шепотом, но отчетливо доносится до твоих ушей разговор когтевранцев за соседним стеллажом. Ты замираешь, прекращая даже дышать. — Он лично запер семью маглорожденных волшебников в их собственном доме и удерживал Круциатус, пока они не сошли с ума. Его отец стоял рядом и смеялся. Говорят, Тёмный Лорд сделал младшего Нотта своей правой рукой. Он стал палачом. Монстром, у которого нет ничего святого.

— Туда ему и дорога, выродок, — зло выплевывает староста твоего факультета. — Хорошо, что он тогда нашу девчонку не добил в коридоре. Сумасшедший психопат.

Каждое их слово падает тебе на грудь раскаленным свинцом. Ты судорожно лезешь в карман мантии, нащупывая там маленький, засохший и уже почти рассыпавшийся в прах лепесток розовой камелии — твою единственную ниточку к той ночи, когда он клялся тебе в вечной любви и умолял не верить слухам. «Помни, что моя душа умерла в той каморке вместе с тобой», — звенел в твоей голове его хриплый, прерывистый шепот.

Но человеческая психика имеет предел. Полгода гробового молчания. Полгода без единого знака, без единого взгляда, в полном одиночестве. И этот бесконечный, ежедневный поток ужаса. Слухи настолько детализированные, настолько жуткие и частые, что внутри тебя, вопреки всей твоей окклюменции, начинает зарождаться страшный, удушающий червь сомнения.

Ты потихоньку, содрогаясь от жуткого отвращения к самой себе, начинаешь им верить.

В твой разум закрадывается ядовитая, леденящая мысль: «A что, если он не выдержал? Что, если Метка и окружение отца окончательно сломали его? Что, если Тёмный Лорд выжег в нем всё человеческое, и тот Тео, который согревал мои пальцы своим дыханием, действительно умер? Что, если теперь он на самом деле наслаждается этой кровью?»

От этих мыслей тебя начинает дико, крупно трясти. Тошнота подступает к самому горлу. Ты закрываешь глаза, и вместо дома у моря и кривых косичек вашей будущей дочки ты видишь, как его карие глаза горят безумным, тёмным огнем, когда он выпускает зеленый луч Авады в невиновных людей. Ты начинаешь бояться его. Бояться того, кем он стал на этой передовой. Твоя вера, твоя единственная опора дает глубокую, смертельную трещину. Ты чувствуешь себя преданной дважды. Сначала смертью, а теперь — этой жуткой, кровавой реальностью. Ты прижимаешь ладонь к карману, чувствуя, как лепесток цветка окончательно ломается под твоими пальцами, превращаясь в бездушную, сухую пыль.