Клятва, разбитая о камни 2

Глухая полночь опускается на коридор третьего этажа мертвым, леденящим саваном. Сквозняк колышет блеклое пламя редких факелов, заставляя тени на каменных стенах уродливо изгибаться. Портреты на стенах давно спят, но ты знаешь: Дамблдор предупредил кого нужно, а в темноте за углом притаились те, чьи глаза служат Тёмному Лорду. Шоу для чудовищ должно начаться.

Шаги Теодора звучат непривычно громко, чеканя мертвый ритм. Он выходит из полумрака, и у тебя внутри все каменеет. На нем снова та самая безупречная, дорогая слизеринская мантия. Лицо — каменная, жестокая маска, лишенная малейшего намека на жизнь. Его карие глаза, которые еще несколько часов назад грели тебя своей безграничной нежностью, сейчас кажутся двумя колодцами с черным, ледяным ядом. В них нет ничего. Никакого узнавания. Никакого тепла. Полная, выжженная мертвечина.

Ты стоишь посреди коридора, прижав к груди учебники, и твое тело крупно, судорожно трясет. Ты знаешь, что всё это — фальшь. Знаешь, что это единственный способ спасти тебя. Но когда Теодор медленно поднимает свою темную палочку и направляет ее кончик прямо тебе в лицо, твой разум окончательно ломается.

— Ты думала, что сможешь спрятаться, грязнокровка? — его голос раскатывается по коридору хлёстким, издевательским ударом кнута. В нем нет и капли Тео. Это голос палача. — Думала, я прощу тебе позор своего рода?

— Теодор, пожалуйста… не надо, — твой собственный умоляющий шепот звучит пугающе по-настоящему. На глазах мгновенно вскипают горькие, обжигающие слезы. На этот раз тебе не нужно притворяться — тебе дико, животно страшно от удушающего осознания, что этот взмах палочки разлучит вас на года.

— Сектумсемпра! — с леденящей душу жестокостью выплевывает Теодор.

В ту же секунду невидимые лезвия с силой полосуют твое тело под одеждой. Дамблдор заколдовал твою мантию так, чтобы заклинание было симуляцией, но моральная боль от этого удара оказывается в миллион раз страшнее Круциатуса. Твои учебники с грохотом разлетаются по полу. Из твоей груди вырывается надрывный, нечеловеческий крик, полный такой дикой, разрывающей душу муки, что проснувшиеся портреты на стенах испуганно вскрикивают, а из темноты за углом доносится чей-то шокированный выдох.

Ты падаешь на колени, а затем — на бок, на холодные каменные плиты. На твоей шее и одежде, благодаря магии директора, мгновенно проступают жуткие, рваные раны, сочащиеся багровой, фальшивой кровью. Ты бьешься в судорожных рыданиях, захлебываясь собственным плачем, а из твоих губ идет густая темная струйка. Эта боль разлуки выжигает тебя дотла.

Теодор медленно, ленивой походкой аристократа подходит к твоему распростертому телу. Он опускается на одно колено прямо в лужу твоей крови. Его карие глаза смотрят на то, как ты задыхаешься от слез, и на долю секунды на его скулах так сильно ходят желваки, что кажется, его зубы сейчас раскрошатся от невыносимого страха за тебя. Но он справляется с собой. ОН должен доиграть эту чертову роль ради твоей жизни.

Тонкими, бледными пальцами он достает из кармана мантии маленький стеклянный флакон. С леденящим душу спокойствием он прикладывает горлышко к твоей окровавленной щеке, собирая багровые капли. Пробка со скрипом закрывает флакон. Твой трофей. Доказательство для Лорда, что наследник Ноттов уничтожил свою слабость.

Теодор поднимается в полный рост, пряча стекло в карман. Он смотрит на тебя сверху вниз, наступает тяжелым ботинком на страницу твоего разорванного учебника и бросает последнее, мертвое слово:

— Ничтожество.

Он резко разворачивается и стремительным, летящим шагом скрывается в темноте коридора, навсегда уходя в лапы Пожирателей Смерти. В ушах портретов все еще стоит твой жуткий, захлебывающийся крик. Ты остаешься лежать на ледяном полу, зажимая рот руками и содрогаясь от беззвучных, разрывающих грудь рыданий. Ваше «навсегда» официально умерло для всего мира волшебников. Впереди у тебя — полгода гробового одиночества, а у него — личный ад шпионажа на передовой этой проклятой войны.