Где твой мужчина

Солнце Барселоны пробивалось сквозь панорамные окна, разрезая полумрак спальни пылающими полосами. Я проснулась от тяжелого, удушающе-горячего тепла. Джуд замял меня под себя почти полностью: его рука весила тонну, а нога мертвой хваткой фиксировала мои бедра.
Я пошевелилась, пытаясь высвободить плечо, но хватка лишь сжалась.
— Куда собралась, принцесса? — прохрипел он прямо мне в макушку. Голос после сна был низким, прокуренным ночным воздухом и абсолютно хозяйским.
— Дышать, Беллингем. Ты меня сейчас задушишь, — я попыталась локтем упереться ему в ребра, но столкнулась с литыми мышцами.
Джуд медленно приоткрыл один глаз. На его губах играла та самая ленивая, самоуверенная ухмылка человека, который только что выиграл не просто матч, а всю лигу. Никакой ночной уязвимости не осталось и в помине. Передо мной снова стоял главный трофей европейского футбола с раздутым эго величиной с Сантьяго Барнабеу.
— Привыкай, — он перекатился, накрывая меня сверху и упираясь локтями по обе стороны от моей головы. — Ближайшие лет пятьдесят это твой стандартный утренний вид.
— Пятьдесят? — я приподняла бровь, упираясь ладонями в его обнаженную грудь. — Ты так уверен, что я не сдам тебя в клининг вместе с твоим невыносимым характером?
— Адди, не строй из себя недоступную крепость, — Джуд нагнулся и ощутимо прикусил мое ухо, отчего по спине пробежала жгучая волна. — Ты можешь сбрасывать звонки, курить на балконе и делать вид, что тебе плевать. Но мы оба знаем: ты моя. Была, есть и никуда ты от меня не денешься.
Я замерла, встречая его темный, абсолютный в своей уверенности взгляд. В нем не было сомнений. Он не просто верил в это — он знал. Это бесило до дрожи, но именно эта неконтролируемая, дикая уверенность и заставляла мое сердце выбивать рваный ритм.
Скрывать очевидное дальше не имело смысла. Моя последняя защита рухнула, оставив только чистое, горьковато-сладкое осознание: я влипла по уши. И я действительно больше никуда не хочу от него деваться.
— Ты невыносимо самовлюбленный ублюдок, Джуд, — тихо, но без единой капли яда прошептала я, пропуская его жесткие кудри сквозь пальцы и впервые мысленно признавая: мы вместе. Окончательно и бесповоротно.
— Зато твой, — отрекомендовался он с хищной грацией и прижался губами к моим.
Поцелуй был терпким, сочным, пропитанным утренней ленивой страстью. Я сдалась. Впервые за все эти месяцы бесконечных войн, подколок и побегов я просто отпустила тормоза. Мы были вместе. Официально, дико и без шансов на спасение для нас обоих.
— Ладно, победитель, — я с трудом оторвалась от его губ, чувствуя, как его пальцы уже наглым образом скользят вниз по моему животу. — Твой триумфальный марш окончен. Иди вари кофе, пока я не передумала.
Джуд тихо усмехнулся, поднялся на ноги во всем своем впечатляющем росте и с превосходством посмотрел на меня сверху вниз:
— Кофе сделаю, принцесса. Но за каждую ложку сахара ты отработаешь вечером.
— Мечтай, Беллингем! — запустила я в него подушкой, но он легко поймал ее одной рукой на лету и, не снимая своей победной ухмылки, вышел из спальни.
Я смотрела на закрывшуюся дверь спальни, ощущая, как воздух в комнате до сих пор вибрирует от его наглого присутствия. Спина горела от прикосновений, внизу живота свернулся тугой узел из утреннего адреналина и нерастраченной страсти, а в голове стучала одна-единственная мысль: он победил. Джуд Беллингем приехал, разгромил все мои баррикады, забрал то, что считал своим по праву, и теперь разгуливает по моему — точнее, уже нашему — пентхаусу с видом триумфатора, будто только что подял над головой кубок Лиги Чемпионов.
«Зато твой».
Ублюдок. Каков нахал.
Я сбросила одеяло, встала с кровати и подошла к зеркалу. На шее горела темная, отчетливая метка — его личная подпись, оставленная с той самой голодной жесткостью, от которой у меня до сих пор кружилась голова. Пальцы невольно коснулись вспыхнувшей кожи. Я прикусила губу, давя глупую, предательскую улыбку. Скрывать очевидное было бессмысленно: я была увязла в нем по самые уши. Но отдавать ему этот триумф без боя? На блюдечке? Сложить оружие и стать шелковой?
Ну уж нет. Если Беллингем думает, что после одной ночи и пары жарких поцелуев я превращусь в послушную домашнюю девочку, его ждет очень неприятный сюрприз.
Я натянула тот самый изумрудный шелковый халат, не заботясь о том, чтобы затянуть пояс покрепче, слегка встряхнула растрепанные локоны и с босыми ногами бесшумно скользнула в коридор.
Из кухни доносился равномерный гул эспрессо-машины и богатый, глубокий аромат свежесваренного кофе. Джуд стоял у кухонного островка спиной ко мне. На нем были только серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Штампованный рельеф спины, играющий при каждом движении, литые плечи и узкая талия — он выглядел как чертов Аполлон, высеченный из темного мрамора.
Он разливал кофе по чашкам, но когда я шагнула на паркет гостиной, даже не оборачиваясь, произнес:
— Перестань так открыто меня разглядывать, Адди. Я чувствую, как у тебя слюнки текут даже со спины.
Я прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди и смерив его самым ядовитым взглядом, на который только была способна:
—Да да Джуд. Обязательно. Я просто думала о том, что тебе не помешало бы подкачать трапеции. Выглядишь слегка сдувшимся после выездного матча.
Джуд медленно повернулся. В правой руке он держал две чашки. На его лице цвела та самая покровительственная, запредельно наглая ухмылка, от которой половина футбольного мира бьется в судорогах, а вторая половина — в истерике.
— Трапеции, значит? — он окинул меня медленным, бесстыдным взглядом с ног до головы, задерживаясь на распахнутом воротнике халата и моих босых ногах. — А мне казалось, прошлым вечером тебя всё вполне устраивало. Особенно когда твои ногти впивались в эти самые трапеции так, что у меня до сих пор царапины на спине.
— Это были судороги от скуки, Джуд, — легко парировала я, делая шаг вперед и забирая у него одну из чашек. — Ты был немного однообразен.
Джуд чуть прищурил свои темные, янтарно-карие глаза. Опасный огонек, который вспыхнул в них на долю секунды, заставил мое сердце сделать привычный, лихорадочный кувырок. Он не привык проигрывать в словесных дуэлях, но со мной этот парень спотыкался на каждом шагу — и это выводило его из себя куда сильнее, чем пропущенный мяч на девяностой минуте.
— Однообразен? — повторил он тихим, низким рокотом, шагая прямо на меня.
Я не отступила. Лишь сделала неторопливый глоток горячего эспрессо, чувствуя, как приятная горчинка обжигает язык, и посмотрела на него снизу вверх:
— Именно. Никакой фантазии. Ворвался, устроил сцену, сожрал мою сигарету... Кстати, о сигаретах.
Я повернулась к кухонному островку, где лежала пачка, которую я захватила с балкона, подхватила ее и лениво чиркнула серебряной зажигалкой.
Джуд замер. Его расслабленная поза моментально испарилась. Мышцы на прессе натянулись, а челюсти сжались с таким хрустом, что, казалось, сейчас лопнут скулы.
— Адди, — его голос упал на две октавы ниже, превратившись в металлическую угрозу. — Положи это обратно.
— С какой радости? — я поднесла огонек к кончику сигареты, сделала короткую затяжку и выдохнула тонкую струйку ментолового дыма прямо между нами. — Ты же сам сказал, что мы на равных. Я не принимаю приказов от парней, у которых эго не помещается в их собственном пентхаусе.
Джуд сократил расстояние между нами в один мощный, хищный шаг. Он выбил сигарету у меня изо рта пальцами — не больно, но нагло и молниеносно — и отбросил ее прямо в раковину. А затем его ладонь — огромная, горячая, пахнущая кофе и его кожей — мертвой хваткой легла на мою талию, подтягивая меня к его голому животу.
— Ты играешь на моих нервах как на скрипке, принцесса, — прорычал он прямо мне в губы, нависая так, что воздух между нами мгновенно раскалился до предела.
— А ты правда думаешь, что если ты забил два гола в Мадриде, то вернулся сюда королем? — я уперлась свободным локтем ему в грудь, впиваясь в его глаза своим ядовитым, непокорным взглядом. — Джуд, милый, твой коронационный зал сгорел вчера на моем балконе. Вместе с ментоловым дымом.
— Ты невыносимая, избалованная девчонка, — выдохнул он, целуя меня в угол губ — нежно, но с такой дикой, подавляющей силой, что у меня перехватило дыхание.
— А ты — самовлюбленный, контролирующий псих, который сам же и разбаловал— ответила я ему прямо в поцелуй, отвечая на давление с той же агрессивной страстью.