Где твой мужчина

Пау первым прорезал эту оглушительную тишину. Вместо того чтобы испугаться, он вдруг громко и искренне прыснул от смеха, откидываясь на подушки:
— Чувак, ты реально думал, что выбьешь дверь и застанешь тут секретную спецоперацию?! — он хохотал, качая головой.
Сидни же так и осталась сидеть с открытым ртом, прижав телефон к груди и переводя шокированный взгляд с выломанного замка на Беллингема. Я сидела не шелохнувшись, чувствуя, как внутри закипает глухое, ядовитое раздражение. Джуд стоял на пороге — тяжелый, сцепленный из одних лишь натянутых жил, с пылающими от стыда и нерастраченной ярости глазами. Осознание собственной паранойи ударило по нему не хуже обуха, но он лишь сжал челюсти, процедил сухие извинения и выпрямился.
Спустя час атмосфера в пентхаусе сменилась на странный, почти сюрреалистичный сюр.
Из кухни доносился ненавязчивый звон хрустальных бокалов, приглушенный мужской смех и неторопливый гул голосов. Пау, умевший разрядить любую обстановку, каким-то образом умудрился усадить Джуда за барную стойку, достать виски и втянуть его в обсуждение последней тактической схемы клуба. Беллингем, всё ещё слегка заведенный, но уже сбросивший первый вал безумного напряжения, легко подшучивал над юным защитником.
Мы с Сидни сидели на моей кровати, поджав ноги и зарывшись в пледы. Выломанная дверь была прикрыта, создавая иллюзию уединения.
— Адди, ты играешь со спичками в сухостое, — тихо, почто шепотом произнесла Сидни. Она тревожно крутила в руках свое тонкое кольцо, периодически косясь в сторону коридора. — Я видела его глаза, когда он выбил эту дверь. Он же не просто ревнует, он сходит с ума. Это не здоровые отношения, это пороховая бочка.
— Я не играю, Сид, — я смотрела на ночную Барселону за окном, медленно крутя в пальцах чашку с остывшим чаем. — Я просто отдаю ему его же монету. С процентной ставкой.
— Но зачем? — Сидни подалась вперед, накрывая своей ладонью мои дрожащие пальцы. В ее глазах читалась искренняя, зашкаливающая за край забота. — Ты истощаешь себя. Я знаю тебя тысячу лет, Адди. За этой безупречной шелковой броней и холодными ухмылками я вижу, как тебе больно. Ты ведь все еще горишь этим. Всё, что произошло между вами... это катастрофа, да. Но взгляни на него. Он ломает двери, он не спит, он ползает по стенам от одной мысли, что ты не с ним. Может... может, стоит попытаться простить? Хотя бы дать вам обоим шанс выдохнуть и развязать этот узел?
Слово «простить» ударило по мне как плеть.
Мои пальцы мгновенно сжались, смяв ткань пледа. Внутри всё заледенело — быстро, жестко, без права на компромисс.
— Хватит, Сидни, — отрезала я. Мой голос прозвучал как хруст подтаявшего льда, сухой и непоколебимый. — Никаких шансов. Никакого «простить». Не говори о том, чего не пережила сама. Прощение — это роскошь для тех, кто не собирал себя по кусочкам на кафельном полу.
Сидни вздохнула, понимая, что переступила черту, и виновато прижала губы.
— Ладно... Извини, — мягко прошептала она, сменяя тон. — Проехали. Лучше скажи, ты видела ту новую коллекцию ? Они выкатили абсолютно сумасшедшие платья с открытой спиной. Тебе бы идеально пошло то, изумрудное...
Я благодарно кивнула, подхватывая тему, и следующие пятнадцать минут мы сбегали от реальной жизни в обсуждение трендов, фасонов и сплетен нашей общей знакомой.
Разговор прервался скрипом приоткрывшейся двери. На пороге появился Пау — слегка выпивший, с легким румянцем на щеках и широкой, абсолютно довольной жизнью улыбкой.
— Девочки, я официально готов объявить, что Джуд Беллингем — нормальный мужик, если не пытается убить тебя прямо в спальне, — хохотнул он, оперевшись о косяк.
— Так, «нормальный мужик», тебе явно пора домой, — усмехнулась Сидни, поднимаясь с кровати и забирая у него из рук ключи от машины. — За руль сажусь я, иначе нас остановит первый же патруль. Адди, я на связи. Звони в любое время, слышишь?
Мы обнялись. Сидни подмигнула мне с легкой грустью, подхватила Пау под руку, и через двадцать минут за ними окончательно закрылась входная дверь.
Пентхаус снова погрузился в звенящую, отравляющую тишину.
Я вышла из спальни. В гостиной горел лишь один торшер, заливая пространство мягким янтарным светом. Джуд стоял у панорамного окна, спиной ко мне. Он был в одной черной футболке, облегавшей его широкие плечи, и медленно потягивал виски из бокала.
Слыша мои босые шаги, он не развернулся, но его профиль в отражении стекла натянулся, как тетива.
— Твои друзья уехали? — тихо спросил он. Голос звучал низко, с хрипотцой от алкоголя и усталости.
— Уехали, — я остановилась в нескольких шагах от него, скрестив руки на груди. — И замок на моей двери остался выломанным. Спасибо за уют.
Джуд медленно повернулся. В его глазах больше не было дикого огня — там осталась лишь выжженная пустая степь и тихий, опасный голод. Он сделал шаг ко мне, затем второй, пока между нами не осталось лишь пару сантиметров воздуха. От него разило алкоголем и тем самым привычным, сводящим с ума мужским парфюмом.
— Я починю замок завтра, — выдохнул он, нависая надо мной и опуская взгляд на мои губы. — А пока... тебе придется спать с открытой дверью, Адди.
— Ты думаешь, это что-то меняет? — я не отступила ни на миллиметр, глядя прямо в его темные, дурманящие зрачки с холодной, красивой улыбкой. — Ты можешь выбить хоть все двери в этом доме, Джуд. Но зайти внутрь меня ты все равно больше не сможешь.
Джуд ничего не ответил. Его пальцы дернулись, словно он хотел поднять руку и коснуться моей щеки, но он сжал их в кулак и остался стоять на месте, захлебываясь собственным невысказанным бредом.
Я развернулась и спокойно ушла к себе, оставив его одного в темноте — пленника в его собственном замке.