Где твой мужчина

Вечер в ресторане превратился в идеальное, выверенное шоу. Я сидела у панорамного окна с бокалом красного вина, кокетливо улыбалась Адриану, смеялась над его комплиментами и то и дело накрывала его ладонь своей.
Но на самом деле я не слышала ни единого слова.
Через прозрачное стекло ресторана я видела его. Джуд не уехал. Его темный внедорожник был припаркован прямо через дорогу. Беллингем стоял у машины под непрекращающимся барселонским ливнем, размокшая футболка липла к его широкой груди, а капюшон больше не скрывал искаженного от ярости и боли лица. Он смотрел прямо на наш столик. Каждое мое касание к Адриану, каждый мой смех выжигали на его сердце рваные раны. Я видела, как он сжимает кулаки, как желваки ходят под его кожей, как он делает шаг вперед и останавливает себя, едва не ломая пальцы от бессилия.
Он ревновал. Он умирал от этой ревности. И я давала ему этот яд огромными ложками, наслаждаясь тем, как глубоко лезвие входит в его душу.
Около полуночи Адриан привез меня к дому Сидни и Пау. Когда мы припарковались у подъезда, машина Джуда уже стояла неподалеку.
— Спасибо за прекрасный вечер, Адриан, — громко, так, чтобы голос долетел до мокрого асфальта, произнесла я и, наклонившись, поцеловала своего заместителя в щеку. Чуть дольше, чем требовала вежливость.
Я вышла из машины и направилась к арке. Едва авто Адриана отъехало, из тени деревьев выскочила тяжелая, быстрая тень.
Джуд перехватил меня у самого входа. Его большие, мокрые и горячие ладони впились в мои плечи, рывком прижимая меня к холодной каменной стене дома. От него пахло дождем, сигаретным дымом и чистым, диким отчаянием.
— Не смей! — его голос прозвучал как рык раненого зверя. Он задыхался, его глаза горели тёмным, опасным пламенем. — Не смей касаться его! Не смей так улыбаться ему на моих глазах!
— Отпусти меня, Беллингем! — я попыталась вырваться, но его хватка была железной.
— Я видел, как ты смотрела на него, Адди! — Джуд наклонился ниже, его дыхание обжигало мою шею, а сам он дрожал всем телом — то ли от холода, то ли от дикой, разрывающей его изнутри ревности. — Ты делаешь это спесиво, мне назло! Ты убиваешь меня! Ты хочешь, чтобы я сошел с ума?!
— Я хочу, чтобы ты сдох, Джуд! — с садистским наслаждением выплюнула я ему прямо в губы, впиваясь ногтями в его мокрые запястья. — Ты думал, только тебе позволено устраивать сцены? Ты думал, твоя ревность особенная? Смотри на меня! Смотри и привыкай! Я буду спать с кем захочу, буду улыбаться кому захочу, а ты будешь стоять под моими окнами и смотреть! Потому что ты — ничто для меня!
— Врешь! — выкрикнул он, и из его глаз брызнули слезы, смешиваясь с каплями дождя на щеках. — Ты любишь меня! Ты ненавидишь меня, но ты всё ещё моя!
Джуд срывается. Теряя остатки контроля, он накрыл мои губы диким, отчаянным, безумным поцелуем. В этом поцелуе не было нежности — в нем была вся его боль, его виноватость, его дикая страсть и страх потерять меня навсегда. Он впился в мои губы так, словно пытался выпить моё дыхание, прижимая меня к стене всем своим мощным телом.
На секунду — всего на одну долю секунды — мое тело предательски отозвалось. Горячая волна прожгла живот, в памяти вспыхнули его руки, его шепот, наше нерожденное счастье... Внутри всё перевернулось.
Но следом пришла ледяная волна памяти. Больница. Белые простыни. Выжженная пустота.
Я со всей силы наступила острым каблуком ему на ногу и, когда он от неожиданности ослабил хватку, с размаху отвесила ему звонкую, сокрушительную оплеуху.
Звон разнесся по пустой улице. Голова Джуда дернулась в сторону.
— Не смей. Меня. Касаться, — со скрежетом прошептала я, тяжело дыша и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты мерзок мне. Ты убил нашего ребенка. Каждое твое прикосновение — это осквернение его памяти.
Джуд замер. На его щеке наливался красный след от моей руки, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как мои слова окончательно уничтожили его. В его взгляде угасла последняя надежда. Он медленно опустил руки, сделав шаг назад, словно отхлынувшая волна.
Дверь подъезда резко распахивается. На порог выбегает Пау, привлеченный шумом.
— Что здесь происходит?! Джуд, ты совсем из ума выжил?! — Пау мгновенно встает между нами, упираясь ладонями в грудь Беллингема и отталкивая его назад. — Пошел вон отсюда! Ты что, не понимаешь русским языком?! Ей нельзя нервничать! Ты едва не убил её в прошлый раз, ты решил добить?!
— Пау, отвали... — глухо, безжизненно пробормотал Джуд, даже не сопротивляясь толчкам Кубарси. Он смотрел только на меня — сквозь дождь, сквозь ярость Пау, сквозь разбитые осколки нашей жизни.
Пау подошел к нему ближе, снизил голос но я все равно слышала, что он говорит.
— Уходи Джуд. Я понимаю, тебе больно. Но ей больнее, и все от твоей вспышки. Это уже необратимо, не мучай ни себя, ни её. Уходи и вдруг чего, звони мне, встретимся уже лично один на один.
Заслоняя собой, Пау увлек меня внутрь подъезда.
Дверь с грохотом закрылась.
Я стояла в сухом, освещенном холлу подъезда. Меня била дикая, неуправляемая дрожь. Я прижала ладонь к искусанным, горящим губам, на которых всё еще оставался вкус его поцелуя и барселонского дождя.
За стеклянной дверью, под проливным ливнем, остался стоять Джуд. Он поднял голову к окнам третьего этажа — к окнам спальни, где я ночевала. И я знала, что он не уйдет. Он будет стоять там всю ночь, вымораживая из себя остатки души, так же, как я выжигала её в себе.
Мы вступили в войну, в которой не могло быть победителей.