Где твой мужчина

Сознание гасло медленно и мучительно. Городские огни Барселоны за окном несущейся на бешеной скорости машины расплывались в сплошные огненные полосы, а боль внизу живота становилась настолько невыносимой, что мозг просто отключил восприятие реальности, погружая меня в глухую, ледяную темноту.
Я очнулась от специфического, стерильного запаха антисептиков и лекарств. Белый потолок, тихий мерный стук приборов, стойка капельницы над головой. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а внизу живота зияла жуткая, ноющая, пульсирующая пустота.
Сквозь приоткрытую дверь палаты доносились приглушенные, но отчетливые голоса. Разговаривали двое.
— Джуд, мы сделали все возможное, — произнес усталый, низкий голос врача. — Физически она скоро придет в норму, раны от стекла на коленях и руках не глубокие. Но из-за сильнейшего стресса и нервного срыва ребенка вы потеряли. Срок был совсем маленький, организм не выдержал такого всплеска адреналина.
В коридоре повисла оглушительная, мертвая тишина. Я перестала дышать. Сердце в груди пропустило удар и остановилось.
— Какого... какого ребенка? — голос Джуда прозвучал настолько глухо и надломленно, что его трудно было узнать. В нем не осталось и капли прежней уверенности. — Я... я до того, как не привез ее в больницу, даже не знал о ребенке...
Даже через щель в двери было слышно, насколько ему больно. В его тяжело вздымающейся груди комкался сдавленный, разрывающий изнутри плач, но он держался из последних сил, судорожно глотая воздух.
Я шевельнулась на застеленной белыми простынями койке. Сухая капельница слегка звякнула.
— О-о-о, а вот и наша пациентка очнулась, — врач торопливо шагнул в палату, заметив мое движение. За ним, бледный как полотно, с почерневшими от горя и ужаса глазами, вошел Джуд. — Милая, вы как?
— Доктор... что с ребенком? — с трудом прошептала я. Мои губы пересохли, а голос звучал чуждо и надрывно.
— Понимаете, Адди... — врач попытался подобрать мягкие слова, опустив взгляд.
— Что с моим ребенком?! — с диким, рвущим легкие криком вырвалось из меня. Я попыталась приподняться, впиваясь пальцами в простыни. — Я все слышала, черт возьми! Скажите мне правду!
Доктор лишь виновато поджал губы и тяжело вздохнул, опуская голову. Это молчание стало безапелляционным приговором.
Внутри меня в ту же секунду вспыхнул и сгорел весь мир. Пустота в животе отозвалась дикой, нечеловеческой ментальной болью. Слезы выкатились из глаз непрерывным горячим потоком.
— Адди... — доктор аккуратно положил ладонь мне на плечо, заставляя опуститься обратно на подушки. — Вам сейчас категорически нельзя волноваться. Вы перенесли огромный шок. Ткани восстановятся, вы молодая и здоровая женщина. Главное сейчас — покой.
Джуд сделал шаг вперед. Его трясло. На обычно мужественном лице застыло выражение такого дикого, сокрушительного отчаяния, что на него невозможно было смотреть. Он протянул ко мне свою дрожащую, большую ладонь, пытаясь хотя бы коснуться моей руки, попытался утешить:
— Адди... Боже мой, Адди, прости меня... Я не знал... Если бы я только знал... Пожалуйста, послушай меня...
— Убирайся, — тихо, но с такой безграничной, ядовитой ненавистью чеканя каждое слово, произнесла я.
— Адди, я умоляю тебя... — его голос сорвался, из глаз Беллингема хлынули настоящие, скупые мужские слезы. Он опустился на колени у края койки, хватаясь за край матраса. — Я безумно виноват перед тобой! Я сгорел от этой чертовой ревности, я не ведал, что творил! Прости меня, пожалуйста, не отталкивай...
— Убирайся из моей палаты! — закричала я, вырывая руку из-под капельницы. Датчики на мониторе забились в исступлении. — Проваливай! Я никогда тебе этого не прощу! Ни-ког-да! Из-за тебя, из-за твоей больной, беспочвенной ревности я потеряла ребенка! Ты убил нашего ребенка, Джуд! Пошел вон!
— Я не знал! Я хотел как лучше, я просто сходил с ума от страха потерять тебя! — он пытался оправдаться, его губы дрожали, он тянулся ко мне, ломая пальцы от беспомощности. — Пожалуйста, дай мне искупить это...
— Вон! — мой крик перешел в истерический фальцет, дыхание сперло, а приборы над головой оглушительно запищали, сигнализируя о критическом скачке давления.
— Так, все, хватит! Выйдите из палаты! — доктор решительно встал между нами, заслоняя меня своим телом. — Вы делаете только хуже! Ей нельзя так нервничать, это опасно для жизни! Покиньте помещение прямо сейчас!
Медицинский персонал вытеснил оглушенного, разбитого Джуда в коридор. Дверь перед его носом захлопнулась. Мне ввели сильное успокоительное, и я снова провалилась в тяжелый, лихорадочный сон, наполненный слезами и липкой, невыносимой болью.
Из-за критического ухудшения моего эмоционального и физического состояния врачи категорически запретили Джуду появляться на нашем этаже. Всю неделю, что я провела в клинике, он дежурил внизу, в холле или в своей машине на парковке, но его не подпускали ко мне даже близко.
В день выписки погода в Барселоне была солнечной и безучастной к чужому горю.
Я вышла из дверей клиники в темных солнцезащитных очках. В нескольких метрах, у своего внедорожника, стоял Джуд. За эти дни он осунулся, исхудал, а под его глазами залегли темные тени. Заметив меня, он сделал порыв шагнуть навстречу, но путь ему преградил Пау.
Пау стоял между нами как глухая стена, его взгляд, обращенный на Беллингема, был тяжелым и предупреждающим. Рядом со мной шла Сидни, крепко и бережно удерживая меня под локоть. Она не говорила ни слова — просто была рядом, давая мне ту самую тихую опору, которая сейчас удерживала меня на ногах.
Я даже не взглянула в сторону Джуда. Прошла мимо, словно он был бестелесным призраком, и села на заднее сиденье машины Пау.
Когда наш автомобиль выехал с территории больницы, я достала телефон. Мои пальцы больше не дрожали — они были ледяными и неживыми. Я открыла чат с Джудом и быстро, не давая себе секунды на слабость, набрала короткое сообщение:
«Привези все мои вещи из пентхауса в отель к Сидни. И больше никогда не появляйся в моей жизни. Для меня тебя больше нет».
Я нажала «отправить» и тут же отправила его номер в черный список.
За окном машины мелькали привычные улицы Барселоны, море блестело на солнце, но внутри меня осталась лишь выжженная, пустая пустыня, где больше не было места ни любви, ни прощению.