НЕ ЧУЖИЕ||OG BUDA

                                  Arinnkiss

дверной замок тихо щелкает, открываясь. я переступаю порог квартиры, сбрасывая сумку с плеча, и в ту же секунду из темноты прихожей на меня ураганом налетает ева. собака начинает радостно повизгивать, прыгать вокруг ног, тыкаться мокрым носом в ладони и крутиться волчком, пытаясь выразить всю свою радость от моего возвращения.

— тише, евочка, тише, моя хорошая... — шепчу я, присаживаясь на корточки и зарываясь пальцами в ее мягкую шерсть, но внутри все равно стоит жуткая пустота.
мысли все еще там — на улице, в том моменте, когда он ушел в одном тонком худи под пронизывающий декабрьский ледяной ветер.

в груди отчаянно давит тяжелое предчувствие, а пальцы дрожат так, что еле получается расстегнуть куртку. я отправляю ему в мессенджер еще одно сообщение:

«ответь, пожалуйста, все хорошо?», но в ответ — тишина.

в этот момент в тишине квартиры резким, пронзительным звонком разрывается мой телефон. я вздрагиваю от неожиданности, быстро выуживаю его из кармана и, увидев на экране имя иры, мгновенно срываю вызов:

— алло? ир? что-то случилось?

— арина... ты только не переживай, ладно? — голос иры в трубке звучит напряженно и виновато, а в груди у меня моментально всё обрывается.

— что случилось? ир, говори быстрее! — паника острой иглой впивается в сердце, заставляя пальцы вцепиться в телефон с такой силой, что побелели костяшки.

— в общем... вы когда вот это всё пошли говорить... он же раздетый выбежал, на улице не май месяц, — сбивчиво тараторит ира, тяжело вздыхая на том конце провода. — мы с артёмом его у подъезда встретили... совсем плохой был. весь трусится, с ног валится, а потом прямо на глазах сознание потерял.

— артём его сразу в подъезд затащил, в теплаке еле удержали, а я тут же скорую вызвала, — продолжает ира, и в её голосе слышится эхо того недавнего страха. — забрали его. в больницу повезли. у него температура под сорок и обморожение сильное... врач говорит, чуть позже — и воспаление легких гарантировано. сейчас под капельницей лежит.

телефон выпал бы из ослабевших пальцев, если бы я не сжала его с последней силой. воздух застрял где-то в горле, оставляя жгучую пустоту.

это из-за меня?..

мысли кружатся безумным хороводом, оглушая и сбивая с толку. я же сама всё это начала. зачем нужно было устраивать сцену внизу? могли же спокойно поговорить в подъезде, в тепле, а не выгонять его на ледяной декабрьский сквозняк. каждая моя глупая фраза, каждый упрек теперь жгут изнутри раскаленным железом. я своими руками довела его до больничной койки.

— арин? алло? ты слышишь меня? — обеспокоенный голос иры пробивается сквозь вакуум в ушах, возвращая в реальность.

— ты главное не переживай так сильно, всё нормально будет, он крепкий, выкарабкается, — мягко пытается успокоить меня ира, улавливая моё состояние по молчанию в трубке.

— хорошо... спасибо, ир, — выдавливаю из себя едва слышно. — я тебе позже наберу.

не дожидаясь ответа, я нажимаю отбой и медленно опускаю руку с телефоном. перед глазами всё плывет. весь вечер я пыталась до него дозвониться, писала безумные сообщения, спрашивала, в порядке ли он, умоляла о прощении за весь этот ужасный разговор. ответа не было — только глухая, пугающая тишина, которая казалась наказанием за моё упрямство.

но уже глубокой ночью, когда я, заплаканная и измотанная, бездумно смотрела в потолок, пытаясь заставить себя уснуть, в тишине комнаты разрезáет воздух долгожданный звонок.

он звонит. как и обещал.

руки дрожат, когда я с замиранием сердца сдвигаю ползунок и принимаю вызов, поднося телефон к уху.

— алло?.. — мой голос звучит тихо и виновато, срываясь на самом первом слове.

— привет, солнышко, — раздается на том конце его хриплый, уставший, но такой родной голос.

в этот момент внутри меня словно плотина рушится. слёзы сами собой катятся по щекам, но теперь это слезы огромного, всепоглощающего облегчения. я прижимаю телефон ближе к уху, зажмуриваясь, и готова отдать всё на свете, лишь бы он сейчас был рядом, целый и невредимый.

— ты как? — выдыхаю в трубку, чувствуя, как ком в горле мешает говорить, а по щекам снова катятся слезою. — прости меня... прости ради бога, это всё из-за меня, я дура полная...
на другом конце провода раздается слабый, едва слышный смешок, переходящий в глухой кашель.

— тише, родная, перестань, — хрипит он так нежно, что от этого голоса становится еще больнее и одновременно теплее. — не надо себя винить. я сам виноват, побежал за тобой как мальчишка. главное — что ты услышала меня.

— дурак... настоящий дурак, — всхлипываю я, зарываясь свободной рукой в волосы. — ты в больнице сейчас? сильно холодно было? как ты себя чувствуешь?

— лежу под капельницей, палата одноместная, скучная до жусти, — голос звучит уставленно, но ласково. — врач грозится запереть меня здесь на несколько дней, но мне уже плевать на стены. главное, что ты ответила. я так боялся, что ты больше не захочешь со мной говорить.

— никогда больше так не делай, слышишь? — шепчу я, прижимая телефон так сильно, будто пытаюсь через экран обнять его и согреть. — я сошла с ума пока ждала вестей.

— больше не буду, обещаю, — мягко отзывается он. — ты только ложись спать, уже поздно. тебе отдыхать нужно. а я... я поправлюсь быстро, вот увидишь.

— я завтра приеду к тебе, — уверенно заявляю я, вытирая мокрые щеки. — не спорь со мной. приеду и точка.

на том конце повисает короткая пауза, наполненная его тидым, глубоким дыханием, а затем он тихо и тепло отвечает:

— я буду ждать, солнышко.

— только давай без глупостей, ладно? — добавляет он чуть строже, хотя в голосе всё равно слышится мягкая улыбка. — врачи здесь злые, охранников боятся все, так что просто так прорваться не получится. передачки принимают на первом этаже.

— я договорюсь с ними, не переживай за меня, — шмыгаю носом, чувствуя, как напряжение последних часов наконец-то начинает отпускать. — ты главное спи давай. тебе отдыхать нужно после капельниц.

— слушаюсь, капитан, — тихо хрипит он в трубку. — ложись тоже. жду тебя завтра.

— люблю тебя... — срывается с губ само собой, тихо и едва слышно.

на другом конце на секунду повисает абсолютная тишина, а затем доносится его нежный, уставший шепот:

— и я тебя, арина. до завтра.

линия обрывается короткой трелью. я медленно опускаю телефон на кровать, смотрю на темный экран и впервые за весь этот кошмарный вечер чувствую, как внутри разливается долгожданное, ровное тепло. ева тут же запрыгивает на диван, тычется мокрым носом мне в щеку, словно разделяя это облегчение. я обнимаю её за теплую шею, укладываюсь на подушку и, наконец-то закрыв глаза, проваливаюсь в глубокий сон.

***
утро выдается серым и суетливым. я просыпаюсь с тяжелой головой, но мысль о том, что нужно как можно быстрее собраться и поехать к нему, мгновенно поднимает меня с постели. оставив сытую и довольную еву дома под присмотром мамы, я бегу в ближайший супермаркет.

в магазине пахнет свежей выпечкой и приближающимися праздниками, но в груди всё равно живет легкое беспокойство. я качу перед собой небольшую тележку и думаю о том, что вообще можно принести человеку, который лежит в больнице с температурой.
конечно, я прекрасно знаю гришу. зная его привычки, сейчас ему больше всего на свете хотелось бы одного — сбежать на холодное крыльцо больницы и выкурить крепкую сигарету, чтобы заглушить этот назойливый кашель и стресс. но нет. не в этот раз. сейчас ему нужны витамины, забота и что-то по-настоящему живое, домашнее.

я останавливаюсь у больших деревянных ящиков с мандаринами. ярко-оранжевые, с плотной кожицей и зелеными листиками на веточках, они лежат горкой, источая тот самый цитрусовый запах, который мгновенно ассоциируется с домом и чудом.

я присаживаюсь на корточки и начинаю аккуратно перебирать их, отбирая самые спелые, круглые и красивые. каждую штучку проверяю, чтобы была без единой мягкой точки. складываю их в пакет один за другим, с трепетом думая о том, как я принесу их в палату. я хочу, чтобы когда он открыл пакет, там пахло не больничным хлором и лекарствами, а настоящим новогодним настроением. чтобы этот запах хоть на секунду согрел его в стерильных белых стенах.

кроме мандаринов, тележка выглядит совсем пустой, и я продолжаю медленно идти вдоль рядов, задумчиво разглядывая полки.
лекарств и больничных витаминов у него там и так хватает — этого добра в палате навалом, капельницы ставят по расписанию, врачи следят строго. ему нужно совсем другое. что-то особенное, теплое и настоящее, чего в казенных стенах отчаянно не хватает.
я сворачиваю к отделу с чаем и сладостями.

задерживаюсь у полок с качественным листовым чаем в красивых железных банках — бергамот, лесные ягоды, мята. больничный кипяток из пластикового стаканчика с пакетиком «беседы» точно не добавит бодрости, а вот ароматный горячий чай из нормальной кружки сразу вернет ощущение дома. беру банку с ароматом зимних пряностей и хвои.

рядом замечаю полку с натуральным медом и орехами в карамели — кажется, то что надо, чтобы поддержать силы и поднять уровень сахара в крови после всех этих капельниц. закидываю баночку следом.

а напоследок, чуть помедлив, беру большую плитку его любимого горького шоколада с апельсиновой цедрой. пускай горьковатый, зато бодрящий и вкусный. пакет постепенно наполняется заботой, и на душе становится чуть спокойнее — я везу ему не просто гостинец, а кусочек нашего обычного, уютного мира.

тяжелая стеклянная дверь больницы с глухим стуком закрывается за моей спиной. в нос сразу ударяет специфический запах хлорки, лекарств и вареной больничной капусты. от этой атмосферы внутри снова неприятно сжимается.

я неуверенно подхожу к высокому регистрационному столу, за которым сидит женщина в белом халате, увлеченная какими-то бумагами.

— здравствуйте, а можно... можно проведать кое-кого? — мой голос звучит чуть тише, чем хотелось бы.

женщина отрывает взгляд от документов, лениво оглядывает меня с ног до головы поверх очков и сухо бросает:

— девушка, вам к кому?

— григорий ляхов, — выдыхаю я, нервно перехватывая ручки тяжелого пакета с гостинцами.

она хмурит брови, что-то быстро стуча пальцами по клавиатуре компьютера, а затем поднимает на меня оценивающий взгляд.

— вы ему кем приходитесь?

вопрос застает меня врасплох. я на секунду зависаю, глядя на экран её монитора. действительно... а кем я ему прихожусь после всего, что между нами произошло вчера?

девушка? бывшая девушка? просто человек, который всё испортил? в голове проносятся все наши ссоры, несказанные слова и этот безумный ночной звонок.

— подруга, — наконец тихо и твердо отвечаю я, чувствуя, как к щекам приливает легкий румянец.

женщина за столом смотрит на меня пристально, оценивающе изучая взглядом — от растрепанных на ветру волос до тяжелого пакета в руках, словно пытается решить, принесу ли я пациенту лишние проблемы или, наоборот, пользу.

потом она тяжело вздыхает, кивает сама своим мыслям и коротко бросает:

— пойдемте.

женщина встает из-за стола, шурша бумагами, и жестом велит мне идти за ней. мы поднимаемся на третий этаж по просторному, выкрашенному в унылую зеленую краску больничному пролету. под ногами гулко скрипит линолеум.

возле одной из дверей в конце коридора она останавливается, коротко стучит костяшками пальцев по белой краске и, не дожидаясь ответа, приоткрывает её.

— григорий, к вам подруга, — громко и буднично произносит она, заглядывая внутрь палаты, а затем отступает в сторону, пропуская меня вперед.

я делаю шаг в палату, замирая на пороге. палата оказывается небольшой, светлой, пахнущей лекарствами и той самой специфической больничной стерильностью.

гриша сидит на кровати, прислонившись спиной к высокой подушке. в вену на руке все еще вставлен катетер с тонкой прозрачной трубкой, ведущей к стойке с капельницей. лицо бледное, под глазами залегли тени, а на плечи накинута темная больничная куртка.
увидев меня в дверях, он сначала замирает, а в глазах мелькает смесь удивления и такой пронзительной нежности, что у меня внутри всё переворачивается.

а когда медсестра скрывается в коридоре, прикрывая за собой дверь, гриша криво улыбается, чуть приподнимает брови и хрипло, с легкой укоризной переспрашивает:

— подруга?.. серьезно?

— а кем мне надо было представиться? — смущенно оправдываюсь я, делая шаг вглубь палаты и плотнее перехватывая в руках шуршащий пакет с мандаринами и чаем. — там сидела такая женщина, будто допрос с пристрастием устраивала. я первое, что в голову пришло, то и ляпнула.

гриша чуть приподнимает уголки губ, но на бледном лице всё равно заметна та самая уставшая тень от недавней болезни. он медленно пожимает плечами — насколько позволяет капельница в руке — и, легко хлопая ладонью свободной руки по краю больничной койки, тихо говорит:

— ну садись тогда, дружить будем.

я подхожу ближе и аккуратно опускаю пакет на тумбочку рядом с кроватью, а сама присаживаюсь на край матраса, стараясь не задеть капельницу и не потревожить его лишний раз.

— я тебе тут принесла... — тихо говорю я, заглядывая ему в глаза и чувствуя, как комок подкатывает к горлу от того, каким уставшим он выглядит вблизи.

он заглядывает внутрь пакета, чуть прищурившись, и на секунду в его уставших глазах вспыхивает та самая мальчишеская искорка.

— а сигареты где? — с деланной обидой в голосе спрашивает он, переводя на меня взгляд.

я тут же легонько бью его свободной рукой по плечу и с улыбкой качаю головой:

— губы раскатал. ешь мандарины, витамины тебе сейчас куда нужнее, чем твоя зараза.

он тихо хмыкает, чуть откидываясь назад на подушку, и с теплой, едва заметной улыбкой смотрит на меня своими уставшими глазами.

— ну и на этом спасибо, — хрипло выдыхает он, аккуратно касаясь пальцами моей руки, лежащей на краешке матраса.

я аккуратно высвобождаю руку из его пальцев, чтобы не потревожить капельницу, и, чуть наклонив голову, перевожу тему, глядя на больничную капельницу и пустую стену палаты.

— а когда домой? — спрашиваю я, прикусив губу. — что врачи говорят? сколько тебе еще здесь куковать с этими трубками?

он тяжело вздыхает, глядя на капельницу, капли которой мерно и монотонно отсчитывают время.

— ну, дня три наверно, если эта зараза отступит окончательно и врач сжалится, — отвечает он, морщась от неприятного ощущения в руке.

я просто промолчу и кивну, глядя себе под ноги на потертый линолеум, сжимая пальцы в замок. три дня. для больницы это вечность, особенно когда за окном декабрь и хочется тепла.

гриша замечает мою внезапную тишину, чуть подается вперед и тихо, с надеждой в голосе спрашивает:

— ты же будешь приходить?

я поднимаю на него глаза, в которых блестит едва заметная лукавая искорка, и с легкой улыбкой парирую:

— а ты хочешь?

он на секунду замирает, а затем его лицо озаряет та самая знакомая, теплая улыбка, от которой внутри сразу тает весь накопившийся за эти дни лед.

— очень хотелось бы, — тихо и серьезно произносит он, глядя мне прямо в глаза. — хотелось бы видеть свою подругу почаще. особенно здесь.

я не выдерживаю и тихо смеюсь, чувствуя, как по лицу расползается счастливая улыбка. напряжение последних суток окончательно тает, оставляя после себя только легкость и бесконечную, теплую уверенность в том, что всё теперь будет хорошо.

— ну значит, придется приходить, — отвечаю я, устраиваясь поудобнее на краешке больничной койки.
————————————————————————
ставьте ваши звёздочки и пишите свое мнение, оно для меня важно!!