Клятва, разбитая о камни

Прошла всего неделя с той ночи, когда между вами рухнули последние стены. Всего семь дней, как ты тайно, но абсолютно осознанно назвала его своим. В Большом зале и на уроках вы всё еще придерживались негласного договора — не провоцировать школу, но ваши взгляды, которыми вы обменивались через ряды столов, стали другими. В них появилось знание. Знание того, что каждую ночь вы будете принадлежать только друг другу.

Сегодня вы снова сидели на Астрономической башне. Ноябрьский ветер завывал за каменными зубцами, но тебе было абсолютно плевать на холод. Теодор сидел, прислонившись спиной к широкой колонне, а ты устроилась прямо между его ног, спиной к его груди. Он укутал тебя в свою теплую, пахнущую морозной полынью мантию, а его сильные руки крепко смыкались у тебя на животе, согревая.

Ты лениво перебирала его длинные пальцы, чувствуя невероятное, почти забытое ощущение абсолютной безопасности. Рядом с ним твой личный ад из магловского прошлого казался далеким, блеклым страшным сном. Вы тихо переговаривались о каких-то глупостях, и Теодор изредка оставлял невесомые, теплые поцелуи на твоей макушке. Это была идеальная, хрупкая иллюзия счастья. Неделя без криков, неделя без боли.

Вдруг тишину ночи нарушил тихий, размеренный шелест крыльев.

Ты подняла голову. Из темноты неба, лавируя между каменными шпилями, к башне спускалась крупная школьная неясыть. Она приземлилась на каменный парапет прямо напротив вас. В ее лапах был зажат конверт.

У тебя внутри всё странно сжалось от нехорошего предчувствия. Письма от твоей матери никогда не прилетали на таких аккуратных, ухоженных птицах.

Ты аккуратно высвободилась из объятий Тео, подошла к сове и забрала конверт. Птица тут же взмыла ввысь, растворяясь в ночи. Ты перевернула бумагу. Конверт был белоснежным, из плотной, дорогой магловской бумаги, а адрес был выведен каллиграфическим, ровным почерком. Это была не мама. Мама писала размашисто, оставляя на листах грязные следы от стаканов.

Руки начали мелко дрожать. Теодор молча поднялся на ноги и встал прямо за твоей спиной, положив ладони тебе на плечи, давая немую поддержку.

Ты надорвала край и достала сложенный вдвое лист. Твои глаза побежали по аккуратным печатным строчкам официального извещения из лондонского госпиталя:

«Уважаемая мисс [Твое Имя]. С прискорбием извещаем вас, что двадцать четвертого ноября ваша мать, Элизабет, скончалась в отделении интенсивной терапии в результате острой интоксикации и остановки сердца. Просим вас или вашего законного представителя связаться с социальными службами города Лондона для проведения процедуры опознания и организации...»

Листок выпал из твоих онемевших пальцев.

Мир вокруг оглушительно рухнул, рассыпаясь на миллионы острых осколков. Воздух из легких выбило так, словно тебя снова ударили под дых в том заброшенном коридоре. Твоя мама. Женщина, которая сломала твое детство, которая пропивала твои учебники и сидела на тяжелой дряни... но которая в редкие моменты трезвости так нежно целовала тебя в лоб и обещала, что всё будет хорошо. Твоя единственная ниточка с родным домом. Ее больше не было. Она умерла. Из-за той самой дряни.

Из твоей груди вырвался надрывный, страшный крик, который тут же перешел в безутешные, удушающие рыдания. Ноги подкосились, и ты рухнула бы на камни, если бы Теодор не подхватил тебя в прыжке.

Ты разрыдалась, захлебываясь собственными слезами, крича от разрывающей изнутри боли и несправедливости этой жизни. Ты била кулаками в его грудь, а затем просто вцепилась в его мантию, сжимаясь в комок.

Теодор, бледный как смерть, опустился вместе с тобой на пол. Одной рукой он намертво прижал тебя к себе, утыкаясь носом в твое ухо, а второй потянулся и поднял с пола письмо. Его карие глаза быстро пробежали по строчкам. Текст официального извещения подтвердил его худшие опасения.

Он отбросил бумагу в сторону и с какой-то бешеной, отчаянной силой сжал тебя в объятиях, баюкая на своих коленях.

— Тише, маленькая моя, тише… Я здесь, я держу тебя, — его обычно холодный голос дрожал, он судорожно шептал слова утешения, перебирая твои растрепанные волосы и целуя в мокрые от слез виски. — Поплачь, слышишь? Выплачь всё. Я не отпущу. Я с тобой.

Ты судорожно глотала воздух, утыкаясь лицом в его шею, пачкая его воротник своими слезами. Боль была невыносимой. Одиночество маглорожденного сироты накрыло тебя с головой.

— Тео… — сквозь жуткие, разрывающие рыдания прохрипела ты, поднимая на него свои красные, полные отчаяния глаза. Твои пальцы судорожно впились в его щеки. — Скажи мне… Пожалуйста, скажи правду. Ты… ты навсегда со мной будете? Ты не бросишь меня, как они все?

Теодор замер. Его карие глаза расширились, вглядываясь в твою израненную, умоляющую душу. На секунду он задумался. В его голове пронеслась вся та тьма, которая сгущалась над его собственной головой: отец-Пожиратель, Черная Метка, которая ждала его, неизбежная война, где ему придется выбирать сторону. Он понимал, что его будущее покрыто кровью и пеплом. Он понимал, что остаться с тобой — значит обречь себя на ад.

Но, глядя на то, как ты дрожишь в его руках, он понял и другое: без тебя его жизнь вообще не имеет смысла.

Теодор накрыл твои ладони своими, прижался своим лбом к твоему и уверенно, твердо, выжигая это обещание на подкорке подсознания, произнес:

— Навсегда. Слышишь меня? Навсегда. Что бы ни случилось, я буду с тобой.