Клятва, разбитая о камни

Ты стоишь перед ним, тяжело дыша, а слезы жгут глаза, смешиваясь с ветром. Боль и жгучий стыд за то, что он прочитал эти страшные строчки, выжигают тебя изнутри.

— Зачем ты это сделал?! Зачем полез?! — срываясь на крик, душишься ты рыданиями. — Что ты вообще можешь знать о семейных проблемах?! Ты — чистокровный аристократ, у которого есть всё! Ты понятия не имеешь, каково это — когда тебя ненавидят в собственном доме!

Теодор молча опускает руку с письмом. Его лицо не меняется — оно бледное, застывшее, словно высеченное из холодного мрамора. Но в его карих взглядах, устремленных на тебя, нет ни высокомерия, ни жалости. Только бесконечная, мертвая пустота.

— Мой отец бьет меня Круциатусом с десяти лет, — негромко произносит он. Его голос звучит абсолютно ровно. На его лице не дрожит ни один мускул. На глазах нет ни намека на слезы — он говорит об этом так, словно рассказывает о скучной лекции по Истории магии. — За каждую ошибку. За каждую оценку ниже «превосходно». За то, что я не хочу становиться убийцей по щелчку его пальцев. Моя мать умерла, когда я был ребенком, а в моем доме вместо тепла — только крики, пытки и ожидание того, когда Темный Лорд потребует мою шкуру. Я уже привык к этому.

Его слова бьют тебя сильнее любого заклинания. Ты замираешь, глядя на этого безупречного, гордого парня, и вдруг видишь за его мантией и аристократическими манерами такого же сломанного, забитого и одинокого ребенка, как и ты сама. Разница лишь в том, что твоя мать пила и сидела на наркотиках, а его отец служил самому страшному злу в мире магов. Но боль у вас одна на двоих.

Не помня себя, ты делаешь шаг вперед и крепко, отчаянно обнимаешь его за шею. Ты утыкаешься носом в его плечо, содрогаясь от безмолвных слез.

— Я понимаю… Господи, Тео, я так хорошо тебя понимаю, — шепчешь ты, сжимая пальцами ткань его мантии.

Теодор вздрагивает от твоего прикосновения. Сначала его тело каменеет, словно он отвык от человеческого тепла, но через секунду его сильные руки смыкаются на твоей талии. Он прижимает тебя к себе так сильно, будто ты — его единственный якорь в этом шторме.

Он слегка отстраняется, берет твое лицо в свои ладони и заставляет посмотреть ему прямо в глаза. В его темных карих зрачках впервые за все время вспыхивает глухой, жесткий огонь.

— Слушай меня внимательно, — твердо говорит он, убирая растрепанные ветром волосы с твоего лица. — Я сам разберусь с твоей матерью. Я найду эти чертовы деньги, у меня есть личные сбережения в Гринготтсе, о которых отец не знает. Твои проблемы решены, слышишь меня?

Его пальцы на твоих щеках слегка подрагивают, а голос становится тише, приобретая пугающую, отчаянную глубину:

— Но ты… ты больше никогда в своей жизни не посмеешь думать о смерти. Ты больше не подойдешь к этому краю. Ты поняла меня? Что бы ни случилось, как бы тяжело ни было — ты будешь жить.

Ты смотришь на него сквозь пелену слез, чувствуя, как ледяной узел, стягивавший твою грудь последние дни, наконец-то начинает таять. Кто-то впервые заступился за тебя. Кто-то закрыл тебя собой от всего мира.

— Спасибо… — одними губами шепчешь ты, прижимаясь лбом к его груди и слушая, как бешено и загнанно стучит его сердце под дорогой тканью. — Спасибо тебе, Тео.