Осколки света в сердце тьмы

Нора достаёт из потайного шва рюкзака потрёпанный кожаный дневник. Страницы пожелтели, кое-где пятна — то ли от чая, то ли от слёз.

— Это мамин дневник, — говорит она, и её голос дрожит. — Здесь хранятся самые страшные тайны и компромат на несколько сотен жизней.

Я беру дневник в руки и чувствую его тяжесть — не физическую, а ту, что давит на душу. Поднимаю бровь и открываю первую страницу.

Шершавые страницы царапали подушечки пальцев, будто хотели оставить шрамы на моей коже. Я проводил по ним большим пальцем — снова и снова, не в силах остановиться. Бумага пахла пылью, старым кофе и чем-то сладким — наверное, мамиными духами Норы, впитавшимися за годы. Каждый лист был исписан аккуратным, но торопливым почерком — словно женщина боялась, что не успеет, что время утекает сквозь пальцы, и она должна успеть всё зафиксировать.

Цветные вкладки торчали из дневника, как разноцветные флажки на карте войны. Я раскрыл одну — и увидел схему. Нарисована наспех, дрожащей рукой, но до безумия точная: проходы, запасные выходы, места, где прятали товар. Красные крестики отмечали позиции охраны. Жёлтые круги — камеры наблюдения. Где-то на полях — приписка мелким почерком: «Здесь меня чуть не заметили. Дышала через раз. Сердце стучало так громко, что казалось, они слышат». Я вчитался в эти строчки и почувствовал, как у меня самого перехватывает дыхание.

Дальше фотографии плохого качества, сделанные из-под тишка, с дрожью в объективе, размытые лица в капюшонах, грузовики с товаром. Человек в чёрном костюме, выходящий из лимузина — я узнал его сразу. Гентор Шедоу. Даже на этом смазанном, мутном снимке он смотрелся как смерть в дорогом костюме.

Я перевернул страницу и замер. Прямо на меня смотрела малышка Нора. Маленькая, смешная, в вязаной шапке, с широкой улыбкой, из которой уже выпал молочный зуб. Фотография была приклеена скотчем к уголку страницы. Под ней — маминым почерком: «Моя девочка».

Я сглотнул. Пальцы сжали край страницы так сильно, что она чуть не порвалась.

— Боже, Нора, — прошептал я. — Твоя мать знала, на что шла.

Здесь было всё: имена продажных судей, адреса складов, маршруты контрабанды, список полицейских на зарплате у синдиката, показания, даты, подписи. Это было оружие. Нет, это был арсенал. Лишь только несколько страниц стоили того, чтобы отправить всю верхушку синдиката не в тюрьму — а на электрический стул.

Я закрыл дневник и выдохнул. Пальцы всё ещё помнили шершавую бумагу

— Она знала, — сказал я, глядя на Нору. — Твоя мама знала, что умрёт. И всё равно продолжила собирать это.

Нора кивнула. Её глаза мигом заблестели.

— Нужно всё тщательно обдумать, такие вещи требуют времени и подготовки. Если мы хотим победить в этой битве, то сначала мы должны избавиться от складов, лишить их денег и оружия, а потом — ударить по жерлу бессердечных ублюдков.

Я почувствовал напряжение всем телом, как будто на меня кто-то смотрит. Перевел взгляд и наткнулся на владелицу закусочной — Рутту Маккой. Пожилая женщина, внимательно изучала нас. Она была одета в коричневый костюм с множеством золотых побрякушек на теле. Крашенные волосы цвета поздней ночи и тяжелый темный взгляд давали понять, что нам тут не рады.

Она стояла за стойкой, но не протирала стаканы и не делала вид, что занята. Она просто смотрела в упор. Взгляд её восточных, чёрных глаз впивался в нас, как иглы, и я чувствовал, как по спине пробегает холодок. Её пальцы в золотых кольцах лежали на стойке неподвижно, словно паук, затаившийся в центре паутины.

Я знал таких, как Рутта Маккой. Они не рождаются такими — они становятся, когда хоронят слишком много своих близких. Жизнь научила её молчать. И она молчала. Рутта знала Кальдерон как свои морщины. Она видела, как этот город пережёвывает людей. Они приходили с идеями, с праведным гневом, с желанием перевернуть мир, а уходили — в сырую землю, в мокрый асфальт, в реку, которая никогда не возвращает тела. С тех пор она не лезет, а смотрит, запоминает и ждёт, когда город сам сожрёт тех, кто заслужил. Её закусочная — нейтральная территория. Синдикат знает, что она сама по себе, поэтому не тревожит её.

Я медленно, не делая резких движений, закрыл дневник, сунул его во внутренний карман куртки и повернулся к Норе. Она застыла, прикусив губу, видел, как её плечи напряглись, когда она перехватила мой взгляд.

Я чуть заметно, одними губами произнёс:

— Пора.

Не хотел, чтобы мой голос долетел до ушей Рутты.

— Медленно встаём, не смотрим на неё. Забираем Каспера и идём к выходу как ни в чём не бывало.

Нора чуть заметно кивнула. Её рука скользнула под стол и легла на рюкзак. Она сжала лямку так, что побелели костяшки. Я поднялся первым не спеша. Потянулся, будто разминая затёкшие плечи, и бросил на стойку пару купюр — чаевые. Но мы оба знали, что это не щедрость, а плата за тишину.

Рутта проводила меня взглядом. Я чувствовал его спиной — липкий, тяжёлый, он давил на лопатки, не давая дышать полной грудью.

— Каспер, — позвала Нора тихо, но настойчиво.

Кот доел, спрыгнул с подоконника и пробежал мимо моего стула, на секунду задержался, потерся боком о мою голень словно благодаря, я почувствовал тепло его шерсти сквозь одежду. Мгновение — и он уже трусцой побежал к Норе, запрыгнул ей на руки и уткнулся носом в плечо. Будто знал: нам пора. Мне показалось, что тот кот был умнее некоторых моих бывших напарников.

Выйдя из здания нас встречал свежий, прохладный ветер.

Нора закинула рюкзак на плечо, и в ту же секунду в него запрыгнул Каспер. Мордашка торчала из открытой молнии, и кот смотрел на нас с любопытством — как будто спрашивал: «Ну что, куда дальше?»

Нора фыркнула и не стала его вытаскивать. Я покачал головой, а внутри потихоньку разливалось тепло.

— Спасибо, что накормил Каспера, — заулыбалась Нора, когда мы подошли к машине.

Я усмехнулся, открывая дверцу.

— Я подумал: если он меня не съест, когда я буду спать, значит, мы договорились. А для этого его нужно хорошо кормить. Страховка, так сказать.

Нора рассмеялась, а Каспер высунул морду из рюкзака и уставился на меня. Я даже не понял, когда он научился смотреть с таким осуждением.

Мы поехали по весенним дорогам Кальдерона. Деревья в горах только начали распускаться, стояли в дымке молодой зелени. Величественные скалы обнимали город, спускались к нему мягкими волнами, а над всем этим висело чистое небо. Поистине красивое зрелище. Именно поэтому богачи стекались сюда, покупали дома на склонах, земли, виды, а за красивым фасадом открывалось второе дно: убийства, сделки, кровь, о которой никто не говорил вслух.

Я с улыбкой покосился на Нору. Она сидела, прижавшись к стеклу, и смотрела на горы так, будто видела их впервые. Ветер трепал её волосы через приоткрытую щёлку, и она даже не пыталась их убрать — просто дышала, впитывала, жила этим моментом.

Поймал себя на том, что смотрю на неё дольше, чем следовало. Отвёл взгляд, стиснув руль. Пытался собраться, но мысли всё равно возвращались к ней. К голосу, улыбке, харизме. Это отвлекало от дела, а я не имею права отвлекаться.

Нора радостно нарушила тишину.

— Ой, я тут вспомнила один забавный момент из детства. Помню, папа показывал, как учить бабушкиного щенка приносить тапки. И команде «голос». А ещё мы спорили — можно ли научить кота командам? Я ему доказывала, что смогу, а он только смеялся…

Нежный голос внезапно прервал звонящий телефон в кармане, я вытащил его и глянул на экран. Булат.

— Волчонок, — голос в трубке был хриплым, прокуренным, с той знакомой наглой усмешкой, которую я знал много лет. — Ты ещё живой?

— Живее не бывает, — я покосился на Нору, она настороженно замерла. — Ты где?

— Еду в Стил-Роуз-Сити, — Булат хмыкнул. — Думал, заскочу к тебе, а ты, оказывается, по весенним дорогам катаешься. С барышней.

Я сжал руль.

— Откуда ты знаешь?

— Ой, Волчонок, — Булат хмыкнул, и я услышал, как он затянулся сигаретой, — птички по дороге шепнули, а ты знаешь, я всегда слушаю, что птички говорят. Особенно когда они про напарника чирикают.

— Чего ты хочешь? — спросил я прямо, без предисловий.

— Хочу, чтобы ты приехал в мой гараж, — голос Булата стал жёстче, хотя хрипотца никуда не делась. — И девчонку свою прихвати у меня для вас разговор есть деловой.

— Я не вожу к тебе случайных людей.

— Она не случайная, Волчонок. — Булат усмехнулся, и я услышал, как он затянулся снова. — За её голову, Гентор Шедоу, сто тысяч долларов, между прочим, поставил. Вкусная сумма, я бы даже задумался, если бы не знал тебя.

— Придурок...

— Ладно, ладно, не кипятись, — он засмеялся, хрипло и коротко. — Шучу. Помогать вам буду. Даром, что я бессовестный, но друзей не сдаю.

Я знал, Булат был тем ещё типом — наглый, грубый, но если что — плечо подставит. Мы редко созванивались, но когда это случалось, разговоры всегда выглядели как драка без ударов.

— Хорошо, — сказал я. — Будем через несколько часов.

— Давай, Волчонок, — голос Булата снова стал ленивым, почти издевательским. — Только барышню свою предупреди, что я страшный и злой. А то она меня испугается, а я такой нежный...

— Ты нежный как старый пёс, который уже и не кусает, но для виду рычит. — буркнул я.

— Ахахах! — он рассмеялся в трубку. — Вот за это я тебя и люблю. Ладно, жду.

Я хотел сказать, чтобы он не лез не в своё дело, но в трубке уже шипели помехи. Связь оборвалась.

— Чёрт! — рявкнул я.

Нора вздрогнула. Каспер высунул морду из рюкзака и уставился на меня с таким видом, будто я только что оскорбил всё его кошачье достоинство.

Я вздохнул, провёл рукой по лицу и покосился на неё:

— Это Булат, мой бывший напарник. Сейчас он в Стил-Роуз-Сити, я там живу, кстати. Просит нас приехать, может помочь.

— И ты ему веришь? — тихо спросила Нора.

Я помолчал секунду.

— Верю. Потому, что, если он решил сдать нас — он бы не стал предупреждать и называть меня Волчонком. Он это делает, только когда волнуется.

***

Через пару часов я остановился у старой пятиэтажки с облупившейся краской.

— Приехали, — сказал я, выключая двигатель. — Это мой дом.