Между двумя мирами

Николас не выдержал. Весь его хваленый холодный расчет и прагматизм бизнесмена окончательно расплавились в огне этой двухнедельной блокировки и жгучего мужского стыда.

На следующий день, едва часы на его руке показали полдень, огромный черный внедорожник Вольфа с визгом тормозов замер у обочины прямо перед центральным входом в лингвистический колледж. Николас выскочил из салона, даже не заботясь о том, что припарковался во втором ряду. Его серо-стальные глаза лихорадочно выискивали в толпе студентов один-единственный силуэт.

Двери колледжа распахнулись, и на крыльцо вышла девятнадцатилетняя Зайнап в своем неизменном нежно-розовом платке, увлеченно переговариваясь с однокурсницами.

Николас в три широких, агрессивных шага преодолел разделяющее их расстояние, буквально взлетел по гранитным ступеням и перехватил девушку прямо посреди крыльца. Его большая, горячая ладонь властно, но аккуратно сомкнулась на её хрупком локте, заставляя остановиться.

- Зайнап, стой! - хрипло, сорванным от бесконечного курения голосом выдохнул двадцатипятилетний Вольф, нависая над ней всей своей мощной фигурой и полностью игнорируя испуганные вздохи её подруг. - Хватит бегать от меня. Разблокируй меня прямо сейчас. Я не уеду, пока мы не поговорим нормально.

Зайнап инстинктивно округлила свои огромные карие глаза, её щеки мгновенно вспыхнули пунцовым румянцем от смеси жгучего девичьего стыда перед знакомыми и дикой, праведной сестринской злости. Она со всей силы дернула локоть, пытаясь вырваться из его стального захвата.

- Отпусти меня, Николас! Ты с ума сошел?! - яростно зашептала она, обжигая его встречным взглядом, полным клокочущей ненависти. - Тебе вчерашнего мало было под дождем? Я всё тебе сказала! Моя сестра плачет из-за твоих жестоких слов, твой буйный брат избивает новеньких парней в нашем университете, а ты приехал караулить меня у колледжа?! Да я презираю твою гордость! Убирайся, Вольф, между нами всё кончено!

Но Николас лишь сильнее сжал пальцы, и в его глазах проступило такое отчаянное, дикое упрямство, что Зайнап на секунду осеклась. Он приехал ломать её ледяную стену, наплевав на любые приличия.

В это же самое время в главном здании университета Марьям приняла окончательное, беспощадное решение. Вчерашняя дикая, животная выходка Дамиана в холле, когда он набросился на Амира, разрушила в её душе последние капли былой жалости. Её строгое мусульманское воспитание и уязвленная гордость требовали жесткого, сокрушительного ответа.

Она решила бить Вольфа его же собственным оружием. Бить наотмашь, прямо по его безумному, бронебойному эго.

Когда прозвенел звонок на лекцию профессора Громова, Марьям вошла в аудиторию под руку с Амиром. Она демонстративно, на зло Дамиану, полностью игнорировала его присутствие. Вольф уже сидел за их первой партой, его серо-стальной взгляд был леденящим, налитым кровью от бешеной, удушающей ревности, а пальцы до белизны суставов сжимали ручку.

Марьям даже глазом не повела в его сторону. На её лице застыла маска абсолютного, стерильного равнодушия к Дамиану, но стоило ей повернуться к Амиру, как её карие глаза наполнялись подчеркнутым, фальшивым теплом.

- Амир, давай я помогу тебе разобраться с этой таблицей по макроэкономике, - громко, так, чтобы слышал весь первый ряд, произнесла Марьям, демонстративно отодвигая свой стул подальше от Дамиана и придвигаясь в упор к новенькому. - Профессор Громов требует здесь особый лаг ликвидности. Смотри, я тебе всё покажу.

Она увлеченно склонилась над тетрадью Амира, ласково улыбаясь ему и тихо, звонко смеясь над его вежливыми репликами. Марьям помогала ему с конспектами, делилась своими лучшими материалами и всем своим видом показывала, что правильный, хороший мусульманин Амир - это весь её мир, а Дамиан Вольф для неё - просто грязное пустое место на полу.

Дамиан сидел в паре сантиметров от них, и внутри него в эту секунду рушилась вселенная. Басы его собственного пульса панически стучали в ушах, а медицинский корсет под рубашкой казался раскаленным железом, стягивающим сломанные ребра. Её демонстративный, жестокий игнор и эта нарочитая забота об Амире выжигали его мужское самолюбие дотла, превращая его любовь в чистую, первобытную ярость. Он смотрел на её изумрудный хиджаб, склоненный к чужому плечу, и понимал, что упрямая Нур прямо сейчас хладнокровно режет его по живому, ведя их общую войну к окончательному, кровавому финалу.

Дамиан сидел за первой партой, упершись жестким, неподвижным взглядом в стену прямо перед собой. На его бледном лице со свежими шрамами не дрогнул ни один мускул. Пожар, который только что бушевал в его серо-стальных глазах, внезапно погас, оставив после себя мертвую, леденящую арктическую пустыню. Ему стало абсолютно, глубоко всё равно.

Его бронебойное эго, растоптанное её фальшивыми улыбками в сторону Амира, выстроило самую жесткую, непробиваемую глухую защиту. Он больше не собирался беситься, ревновать или показывать свою слабость. Она хочет играть в игнор и строить из себя святую? Отлично. Пусть развлекается со своим правильным мусульманином. Для Дамиана Вольфа она прямо сейчас снова перестала существовать. Лёд сковал его душу с новой, разрушительной силой.

Едва прозвенел звонок, Дамиан картинно, с леденящим безразличием захлопнул свой пустой блокнот. Он поднялся во весь свой огромный рост, даже не взглянув на сидящую рядом Марьям, словно на её месте было пустое, грязное кресло.

На выходе из аудитории его уже ждали обеспокоенные Леон и Леонардо. Парни видели, какую пытку Марьям устроила их капитану на паре, и ожидали от Вольфа нового взрыва ярости или драки.

Но Дамиан лишь цинично, со скрытым ядом ухмыльнулся своими разбитыми губами. Он засунул руки в карманы строгого черного пальто, и его голос прозвучал подчеркнуто ровно, холодно и равнодушно:

- Вечером едем в клуб. В тот же. Собирайте парней, устроим нормальный отдых. Мне на всё плевать.

Леон удивленно округлил глаза, переглянувшись с Леонардо.
- Бро, ты уверен? Ты же только из больницы, твои ребра... Да и вчерашнее...

- Я сказал - мне всё равно, Леон, - отрезал Дамиан, и в его стальном взгляде застыло такое глухое, пугающее равнодушие, что друзья инстинктивно замолчали. - Хватит нянчиться со мной. Жду вас в «Blackout» в девять. Пора выжечь эту убогую неделю из головы.

Он развернулся и жестким, размашистым шагом направился к выходу из университета, полностью вернув себе маску бездушного, высокомерного хозяина жизни.

Марьям, которая в этот момент стояла у доски вместе с Амиром, отчетливо слышала его хладнокровные слова про ночной клуб. Её пальцы, державшие маркер, мелко задрожали, а к горлу снова подкатил удушающий, горький комок обиды и жгучего девичьего стыда. Её сокрушительный удар по его гордости не сработал. Ему действительно было наплевать. Пока она ломала себя на зло ему, Дамиан Вольф просто возвращался к своей привычной, грязной реальности с алкоголем и Эмили, окончательно вычеркнув упрямую Нур из своей жизни. Капкан их ненависти затянулся на её собственной шее.

яростного столкновения с Николасом на крыльце колледжа. А Марьям... Марьям снова, как в бреду, мерила шагами свою комнату от стены к стене, чувствуя, как внутри неё заживо выгорает всё живое.

Она знала, который сейчас час. Знала, что прямо в эти минуты в элитном «Blackout» на полную мощность грохочут басы, мигают неоновые огни, а Дамиан... Дамиан сидит в окружении Леона, Леонардо и толпы девиц, заливая свою злость дорогим виски и хладнокровно вычеркивая её из мыслей. Её план мести, её фальшивые улыбки в сторону хорошего, праведного Амира на паре у Громова не просто провалились. Они обернулись против неё самой, вонзившись в её сердце сотней раскаленных осколков.

Ему было всё равно. Он сам громко, цинично объявил об этом друзьям на выходе из аудитории. Ему наплевать.

Марьям резко остановилась посреди комнаты. Её взгляд упал на письменный стол, где всё еще лежал тот самый плотный пакет. Разорванная черная рубашка Вольфа, покрытая пятнами его запекшейся крови, казалась зловещим немым упреком. Марьям медленно подошла, дрожащими руками вытащила эту багровую ткань и с силой прижала её к своему лицу, зажмурив глаза.

В нос мгновенно ударил его резкий, дурманящий цитрусовый парфюм, намертво въевшийся в хлопок вместе с запахом больничной гари. И в эту секунду стены её личной, железобетонной крепости гордости, которые она так отчаянно и жестоко выстраивала два года, рухнули с оглушительным, сокрушительным треском.

Она больше не могла лгать самой себе. Не могла прятаться за ледяной маской палача или за спиной невинного Амира.

- Я люблю его... О Аллах, я действительно люблю его, - надрывно, сорвавшись на глухой, удушающий всхлип, прошептала Марьям в пустоту темной комнаты, и горячие слезы градом покатились по её бледным щекам, впитываясь в его рубашку.

Она призналась себе в этой пугающей, смертоносной правде. Любит вопреки всей логике, вопреки его подножкам в коридоре, его грязным словам у стены и жесткому атеизму его семьи. Любит его шрамы, его изломанное тело, его невыносимое, бронебойное эго. Эта сокрушительная, удушающая любовь была её самой страшной карой. Марьям сползла по стене на пол, утыкаясь лицом в окровавленную ткань, и содрогнулась в беззвучных, горьких рыданиях, понимая, что пока она задыхается от этого осознания дома, Дамиан Вольф окончательно сжигает их мосты в угаре ночного клуба.

В VIP-ложе ночного клуба «Blackout» басы продолжали неистово бить по барабанным перепонкам, а неоновые вспышки окрашивали полумрак в ядовитые багровые и синие тона. Леон и Леонардо молча наблюдали за своим капитаном, который один за другим осушал стаканы с чистым виски. Вокруг Дамиана вились элитные девицы, Эмили то и дело капризно шептала ему что-то на ухо, пытаясь вернуть былое влияние и собственнически вешаясь ему на шею.

Но Дамиан сидел неподвижно, словно высеченный из гранита. На его породистом лице со свежими шрамами застыла маска леденящего, арктического безразличия.

Едва Эмили попыталась прижаться к нему сильнее и скользнула ладонью по его груди, прямо поверх тугого медицинского корсета, Дамиана прошиб ледяной пот. Внутри его переродившегося бронебойного эго поднялась волна дикого, удушающего отвращения. Он резко, почти брезгливо сбросил её руки со своих плеч. Несмотря на все свои яростные утренние клятвы о том, что ему наплевать на Марьям, он физически не мог прикоснуться ни к одной женщине в этом зале. Стоило ему закрыть глаза, как сквозь дурман дорогого алкоголя и грохот музыки он видел только одно - её строгий черный хиджаб и её карие глаза, полные уничтожающей ненависти. Её лавандовый аромат преследовал его, выжигая легкие сильнее сломанных ребер. Он понял, что эта упрямая мусульманка Нур стала его личным, неизлечимым проклятием.

В этот самый момент тяжелые двери VIP-зоны с грохотом распахнулись.

В ложу, едва удерживаясь на ногах, ворвался Николас. Леон и Леонардо от неожиданности испуганно подскочили со своих мест. Двадцать шесть лет строгого контроля, бизнес-выдержки и аристократического прагматизма старшего Вольфа были окончательно, вдребезги уничтожены этой ночью. На Николасе не было лица: дорогое пальто насквозь промокло от ливня и было расстегнуто, светлые волосы спутались, а в руке он судорожно сжимал наполовину пустую бутылку крепкого спиртного. Он был мертвецки пьян и абсолютно разбит после своего безумного, удушающего крика под окнами девятнадцатилетней Зайнап. Жгучий мужской стыд и дикая, изнуряющая любовь стерли его эго в пепел.

Николас тяжело, со стоном рухнул на диван прямо напротив Дамиана, отшвырнув бутылку в сторону. Она со стуком покатилась по столу, едва не сбив хрустальные бокалы. Старший брат поднял на младшего свои мутные, налитые кровью серо-стальные глаза, и в них застыло такое первобытное отчаяние, что девицы вокруг инстинктивно отшатнулись в испуге.

- Всё, Дамиан... - хрипло, давясь пьяными, горькими слезами, выдохнул Николас, и его голос задрожал от невыносимой муки. - Всё кончено. Я орал её имя на весь переулок как безумный пацан... Я ползал там по грязи... А она вышла в своем нежно-розовом платке, посмотрела на меня как на грязь под ногами и сказала, что презирает мой атеизм и мою гордость. Зайнап вычеркнула меня, брат! Слышишь?! Она стерла меня из жизни из-за того, что я сделал с Марьям в больнице! Мы оба на самом дне нашего личного ада...

Дамиан медленно опустил свой стакан, и его серо-стальной взгляд потемнел от вернувшейся, дикой и ревнивой злости. Капкан двух семей этой ночью затянулся на их шеях мертвым узлом. Два брата Вольф, сильные, богатые и доселе непоколебимые, сидели в полумраке гремящего клуба, полностью уничтоженные строгими, гордыми сестрами Нур. Их сокрушительный пожар любви-ненависти вышел на финальный круг, где пощады не будет ни для кого.

Наступившее утро принесло во двор сестер Нур сырую прохладу. Дождь наконец прекратился, оставив на асфальте глубокие лужи, в которых отражалось серое, тяжелое небо.

В квартире было непривычно тихо. Марьям ушла рано, закрывшись в своей новой, ледяной броне, а девятнадцатилетняя Зайнап сидела на кухне, обхватив руками теплую чашку с чаем. Её нежно-розовый платок был слегка сдвинут, а под глазами залегли темные круги. Вся её недавняя ярость, выплеснутая на Николаса, теперь уступила место глухой, изнуряющей тоске.

Мама тихо вошла на кухню, мягко опустилась на соседний стул и накрыла ладонью дрожащие пальцы младшей дочери.

- Зайнап, родная... - нежно произнесла мама, заглядывая в её потухшие глаза. - Ты совсем ничего не поела. Что у вас произошло ночью? Я слышала шум во дворе, а потом ты вернулась сама не своя.

Зайнап судорожно вздохнула, и новые, горячие слезы девичьей обиды и удушающей любви хлынули из её карих глаз. Она больше не могла сдерживать эту правду перед матерью.

- Мама... Николас приезжал, - сквозь слезы, прерывистым шепотом призналась Зайнап, крепче сжимая чашку. - Он был мертвецки пьян. Мама, он едва держался на ногах, стоял там, под проливным дождем, прямо под нашими окнами. Его пальцы дрожали, когда он хватал меня за руки. Этот взрослый, сильный и холодный атеист, который всегда контролирует каждый свой шаг... он умолял меня о прощении! Он со жгучим мужским стыдом кричал, что виноват перед Марьям, что готов на коленях ползти перед ней, лишь бы я не вычеркивала его! Он кричал на весь двор, что любит меня больше жизни и сдохнет в этом аду один...

Мама испуганно прижала руку к груди, внимательно слушая откровения дочери.

- Я вырвалась, мама! Я наговорила ему кучу злых слов, сказала, что презираю его гордость и атеизм, и ушла, оставив его одного в грязи, - Зайнап уткнулась лицом в мамины ладони, содрогаясь в удушающих рыданиях. - Но внутри меня всё разорвалось на куски! Моя праведная сестринская злость бунтует из-за Марьям, но сердце... сердце рвется к нему вопреки всей логике и запретам папы! Что мне делать, мама? Я вижу его мокрый силуэт перед глазами и схожу с ума от мысли, как сильно я его люблю!

Мама молча гладила младшую дочь по голове, а в её глазах застыла тяжелая, глубокая родительская мудрость. Она понимала, что ледяная стена игнора Зайнап дала окончательную, необратимую трещину. Николас Вольф своим пьяным, отчаянным признанием под дождем пробил брешь в её защите, и теперь капкан двух семей затягивался на них с новой, разрушительной силой.

Мама Зайнап проводила младшую дочь в её комнату, ласково прижав к себе и уложив в постель, чтобы та попыталась немного поспать. На кухне женщина осталась одна. Она опустила взгляд на остывающий чай, и её сердце заныло от тяжелой родительской муки. Она видела, как Марьям сгорает от удушающей любви к изломанному Дамиану, и как девятнадцатилетняя Зайнап сейчас буквально задыхается от слез из-за его старшего брата.

Эта чистая сестринская злость и религиозные стены ломали жизни её девочек. Но слова Николаса на рынке и его ночной пьяный крик под окнами доказали матери: этот взрослый атеист действительно стер свою гордость в пепел ради её дочери.

Женщина приняла тяжелое, но мудрое решение. Спасать чувства Зайнап нужно было прямо сейчас, пока капкан окончательно не раздавил её. Действовать пришлось тайно. Так, чтобы строгий отец и Марьям ни о чем не узнали.

Она вытащила свой телефон, нашла записанный вчера номер старшего Вольфа и нажала на вызов.

В это же время в особняке Вольфов Николас сидел в своем темном кабинете. На нем была вчерашняя помятая рубашка, взгляд серо-стальных глаз был абсолютно стеклянным, а жгучий мужской стыд за ночную слабость у подъезда душил его. Рядом сидел Дамиан, судорожно проверяя через Леона скрытые базы данных переводов студентов.

Вдруг личный телефон Николаса на столе яростно завибрировал. Мужчина резко схватил трубку, и когда на экране высветился незнакомый городской номер, его сердце совершило дикий, панический кувырок. Он быстро нажал «принять» и прижал мобильный к уху.

- Алло... - хрипло, сорванным голосом выдохнул двадцатишестилетний бизнесмен.

- Николас, это мама Зайнап, - тихо, почти заговорщически раздался в трубке мягкий женский голос. - Слушай меня внимательно и не перебивай. Мой муж сейчас спит после смены, а Марьям ушла в свой новый институт. Я только что поговорила с Зайнап. Она сидела на кухне и навзрыд выплакала мне всю душу.

Николас от этих слов мгновенно побледнел, его пальцы до белизны суставов сжали пластиковый корпус телефона, а Дамиан резко вскинул на него свои потемневшие глаза.

- Твоя ночная выходка под ливнем... твои крики и слова о любви полностью разрушили её ледяную стену, Николас, - продолжала мама Зайнап, и в её голосе послышался вздох. - Она упрямо держит тебя в черном списке и злится из-за Марьям, но вся её гордость рухнула. Дочь безумно плачет по тебе, Николас. Она призналась, что любит тебя вопреки всему и сходит со ума от тоски. Её сердце не камень. Приезжай прямо сейчас к нашему дому, пока есть время. Попробуй вернуть её доверие, но будь очень осторожен.

В трубке раздались короткие гудки. Николас медленно опустил руку с телефоном, чувствуя, как удушающий ад его одиночества в одну секунду озарился ослепляющим, сумасшедшим светом безумной надежды. Зайнап любила его. Она плакала по нему.

Мужчина резко вскочил с кресла, и его бронебойное эго переродилось с новой, сокрушительной силой. Он посмотрел на Дамиана, чьи серо-стальные глаза уже горели ответным ревнивым пламенем.

- Брат, подъем, - жестко, с непреклонной властью отрезал Николас, на ходу хватая со стула свое черное пальто. - Мама Зайнап дала мне тайный знак. Мы едем к их подъезду прямо сейчас.

Николас затормозил у её подъезда так резко, что резина оглушительно взвизгнула на влажном асфальте. Он заглушил мотор, но даже не успел выйти - тяжелая железная дверь подъезда тихо скрипнула. Зайнап, уловив этот знакомый, яростный рокот двигателя, сама робко вышла к нему на крыльцо. На ней был наспех повязан нежно-розовый платок, а её огромные карие глаза блестели от недавних слез.

Она не стала кричать или убегать. Вся её сестринская злость и ледяная стена игнора окончательно растаяли после ночного признания Николаса под ливнем. Зайнап сделала пару несмелых шагов по ступеням и остановилась, прерывисто дыша. Николас выскочил из салона, и в его серо-стальных глазах отразилось такое безграничное, сумасшедшее облегчение, что его бронебойное эго мгновенно рассыпалось в прах. Он подошел к ней вплотную, аккуратно взял за руку, и Зайнап покорно пошла за ним. Они сели во внедорожник, и Николас сразу же уехал со двора, увозя её подальше от удушающего ада семейных разборок. В тишине салона они наконец смогли просто дышать одним воздухом.

Прошло несколько дней. Эти дни перевернули внутренний мир Николаса Вольфа раз и навсегда.

Ему вдруг до глубины души захотелось принять ислам. И самое удивительное - это пугающее, монументальное желание пришло к нему вовсе не ради Зайнап. Он сделал это не для того, чтобы угодить её строгому отцу, и не для того, чтобы обойти религиозные запреты её семьи. Николас впервые в свои двадцать шесть лет почувствовал искреннюю, глубинную потребность в Боге. На руинах своего прежнего холодного прагматизма, пройдя через жгучий мужской стыд, удушающую боль и увидев, какая чистая, нерушимая сила держит Зайнап и Марьям, он понял, что его атеизм - это пустая, безжизненная ложь. Ему захотелось обрести этот стержень для самого себя. И он примет веру. Примет осознанно, твердо и навсегда.

В пятницу в центральной мечети города Николас стоял перед имамом. Рядом с ним в качестве свидетелей стояли ошарашенные, но безмерно уважающие его решение Дамиан и Леон. Дамиан, стянутый своим трещащим медицинским корсетом, смотрел на старшего брата с немым, глубоким потрясением.

Николас сделал глубокий вдох, очищая разум от былого цинизма, и ровным, несокрушимым голосом произнес слова шахады:

- Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад - Его раб и Посланник.

В ту же секунду его серо-стальной взгляд стал кристально чистым и спокойным. Он официально перешагнул через ту пропасть, которая разделяла их семьи. Николас принял ислам, и этот тектонический сдвиг в семье Вольфов обещал полностью изменить ход их беспощадной войны с сестрами Нур. Теперь упрямой Зайнап больше не от кого было защищаться, а Дамиану предстояло увидеть, на какие безумные шаги готов пойти его старший брат ради своей любви.

После пятничной молитвы в мечети Николас Вольф чувствовал внутри себя непривычную, звенящую чистоту. Его серо-стальной взгляд больше не выражал былой циничной злости. Вечером того же дня его огромный черный внедорожник мягко припарковался во дворе семьи Нур. На этот раз он приехал не кричать под дождем и не караулить Зайнап тайком. Он пришел открыто.

Дверной звонок заставил вздрогнуть всю прихожую. Отец Марьям и Зайнап, сурово нахмурившись, сам пошел открывать дверь, готовый выставить наглого мажора вон. За его спиной испуганно замерли мама, Марьям в своем строгом черном хиджабе и девятнадцатилетняя Зайнап, чье сердце панически забилось на самом горле.

Дверь распахнулась. Николас стоял на пороге - строгий, подтянутый, в безупречном темном костюме. На его лице не было ни капли прежнего высокомерия, только глубокое мужское уважение. Прежде чем отец Зайнап успел сказать хотя бы одно яростное слово, двадцатишестилетний Вольф прижал ладонь к груди, слегка склонил голову и твердым, глубоким голосом произнес:

- Ассаламу алейкум ва рахматуллахи ва баракатух.

В прихожей воцарилась гробовая, парализующая тишина. Отец Зайнап застыл на месте, его рука, сжимавшая ручку двери, онемела, а глаза округлились от глубокого шока. Мама испуганно прижала ладонь к губам. Марьям и Зайнап смотрели на него, не веря своим ушам.

- Я пришел сказать это вам всем лично, - спокойно, глядя отцу прямо в зрачки, продолжил Николас. - Сегодня в центральной мечети я принял ислам. Я произнес шахаду перед имамом. И я сделал это не для того, чтобы заключить сделку ради вашей дочери. Я сделал это, потому что мое сердце искренне нашло этот путь. Я больше не атеист. Я мусульманин. И я прошу у вас чести просить руки Зайнап по всем нашим законам.

Зайнап от этих слов побледнела сильнее мрамора, и крупные, обжигающие слезы сумасшедшего, ослепляющего счастья брызнули из её карих глаз, впитываясь в её нежно-розовый платок. Стены её личной крепости гордости рухнули с оглушительным треском. Николас стер в пепел всю пропасть между ними. Отец Зайнап медленно выдохнул, и его ярость сменилась немым, глубоким мужским уважением к поступку старшего Вольфа.