Между двумя мирами

Николас влетел в стерильный покой реанимационного бокса подобно урагану, с грохотом распахнув тяжелую пластиковую дверь. Его грудь тяжело вздымалась, безупречный некогда воротник рубашки был безжалостно смят, а в серо-стальных глазах полыхала дикая, необузданная ярость, смешанная со жгучим мужским стыдом. В руке он мертвой хваткой сжимал мобильный телефон, на экране которого всё еще горело последнее, хлесткое сообщение от Зайнап.

Леон, сидевший на стуле у кровати, от неожиданности едва не выронил аппарат. Он испуганно подскочил, закрывая собой Дамиана.
- Николас, ты чего?! - приглушенно рявкнул Леон, оглядываясь на датчики. - Ему нельзя нервничать, показатели только пришли в норму! Уйди!

- Вон отсюда, Леон! - мертвенно-ледяным, но пугающе громким шепотом отрезал Николас, даже не взглянув на друга брата. - Выйди. Живо. Пока я не разнес эту палату вместе с тобой.

Леон перевел взгляд на Дамиана. Младший Вольф, бледный как полотно, с туго перебинтованной грудной клеткой, медленно повернул голову к брату. В его глазах, несмотря на слабость и кислородную маску на подбородке, вспыхнуло ответное, упрямое пламя.
- Леон, выйди, - хрипло, едва слышно выдавил Дамиан, слегка кивнув.

Едва за Леоном закрылась дверь, Николас в два широких, агрессивных шага преодолел расстояние до больничной койки. Он с размаху швырнул свой телефон прямо на белую простыню, в ноги Дамиану. Экран жалобно звякнул.

- Полюбуйся! - бешено, сорвавшись на глухой, клокочущий крик, выплюнул Николас, нависая над младшим братом всей своей огромной фигурой. Его челюсти ходили ходуном от злости. - Посмотри, что устроила твоя упрямая Нур и её святое семейство! Твоя Марьям перевернула всю мою жизнь! Зайнап заблокировала меня везде! Везде, Дамиан! Она вычеркнула меня, назвала лицемером и тварью!

Дамиан, превозмогая режущую боль в сломанных ребрах, судорожно опустил взгляд на экран. Текст сообщения Зайнап врезался в его затуманенный наркозом разум. «...мою сестру в самый страшный момент её жизни унижаешь и выгоняешь из клиники как собаку?!»

На разбитых, сухих губах Дамиана, вопреки адской физической боли, вдруг поползла слабая, но невероятно ядовитая, победоносная ухмылка. Он перевел свой стальной, потемневший взгляд на взбешенного старшего брата.

- Получил, Ник?.. - хрипло, со свистом выдохнул Дамиан через силу, и в его голосе прозвучало жесткое, злое торжество его собственного уязвленного самолюбия. - Вот теперь... теперь ты понимаешь, каково это? Ты врубил своего хозяина жизни? Вышвырнул Марьям из коридора? Посчитал себя Богом, который может решать за нас?

- Я защищал тебя, идиот! - Николас со всей силы ударил кулаком по металлическому поручню кровати, так что датчики пульса Дамиана испуганно запищали. - Ты чуть не сдох на том мосту из-за этой девки!

- А в итоге ты сам сожрал этот капкан! - Дамиан резко подался вперед, игнорируя вспышку дикой боли в боку, от которой у него на лбу выступила холодная испарина. Его пальцы судорожно впились в простыню. - Ты полез топтать мою Марьям, зная, что её сестра - это всё для тебя! И Зайнап тебя уничтожила за это. Она сломала твою гордость одной строчкой! Добро пожаловать в наш ад, старший брат. Теперь мы оба на самом дне.

Николас замер, словно от сильного удара под дых. Строгие, леденящие слова младшего брата попали точно в цель, выжигая остатки его былой уверенности. Два брата Вольф стояли друг перед другом - полностью здоровый, мощный Николас и изломанный, бледный Дамиан, - но оба они были абсолютно, одинаково раздавлены строгими мусульманскими сестрами Нур. Их бронебойное эго было официально стерто в пепел.

Николас до хруста сжал челюсти, глядя на победоносную, злую ухмылку изломанного брата. Словно в полузабытьи, он вырвал свой телефон из простыней, развернулся и стремительным шагом покинул реанимационный бокс, даже не помыслив закрыть за собой дверь.

Вся его двадцатишестилетняя выдержка, весь холодный прагматизм бизнесмена и гордость Вольфов сейчас летели к черту. Николас сел в свой огромный черный внедорожник, с силой крутанул руль и рванул с парковки госпиталя прямо к дому сестер Нур. Ему было глубоко плевать на приличия. Плевать на то, что это чужой район и чужие традиции. Его заблокировали. Его назвали тварью и вычеркнули. И этот жгучий мужской стыд требовал немедленного, жесткого реванша. Он заставит девятнадцатилетнюю Зайнап выйти и выслушать его, даже если для этого придется поднять на ноги весь дом.

В палате интенсивной терапии снова воцарилась звенящая, медикаментозная тишина. Едва Леон трусливо заглянул внутрь и убедился, что старший брат ушел, Дамиан слабо поманил его рукой.

- Телефон... - хрипло, прерывисто приказал Дамиан, с трудом сглатывая сухую слюну. - Леон, дай сюда твою трубку.

Приятель поспешно вытащил мобильный и вложил его в бледную, иссеченную ссадинами ладонь Вольфа. Дамиан медленно, борясь с накатывающей от наркоза темнотой и адским спазмом в груди, разблокировал экран. На дисплее висело длинное ответное сообщение от Марьям.

Дамиан въелся серо-стальными глазами в строчки: «Мне глубоко всё равно, Вольф... не смей приписывать мне чужие слезы... твоя рубашка мне не нужна... Наша пара расформирована... Выздоравливай и держись от меня подальше».

Каждое её ледяное, хлесткое слово вонзалось в его израненное сердце раскаленным металлом. Опять этот её «стерильный покой». Опять эта фальшивая, наспех натянутая маска безразличия, которой она так отчаянно пыталась защититься от него после того, как Николас вышвырнул её из клиники. Она упрямо твердила, что ей всё равно. Но Дамиан, черт возьми, слишком хорошо знал свою упрямую Нур. Он знал, что если бы ей действительно было плевать, она бы никогда в жизни не стала тайно писать Леону посреди ночи и вымаливать вести из операционной. Она защищалась. Закрывала свое разорванное в клочья сердце на замок.

Дамиан откинул голову на подушку и тяжело, со свистом задышал через силу. На его багровых шрамах выступила холодная испарина, но в глубине потемневших стальных глаз вместо отчаяния загорелся новый, дикий, абсолютно сумасшедший огонь. Бронебойное эго Вольфа, выжившее в аварии, мгновенно выстроило новый, сокрушительный план.

Она думала, что зачет сдан, университетские кейсы расформированы и их история окончена? Она думала, что сможет просто спрятаться за своим изумрудным хиджабом и сделать вид, что Дамиана Вольфа больше нет? Ошибаешься, упрямая тварь.

- Леон... - едва слышно, но с пугающей, непреклонной властью прошептал Дамиан, слабо сжав пальцы на руке друга. - Позови... моего лечащего врача. И принеси мне... мою одежду. Мне плевать на их капельницы. Через два дня... я возвращаюсь в университет. Если она не идет ко мне... значит, я сам приду и заберу её прямо из её крепости.

В тихой квартире семьи Нур резкий, оглушительный треск домофона прозвучал подобно выстрелу. Девятнадцатилетняя Зайнап вздрогнула на своей кровати, её заплаканные карие глаза испуганно округлились.

Марьям, которая только что убрала телефон в карман после тяжелого ответа Дамиану, мгновенно напряглась. Посмотрев на экран настенной панели, сестры увидели камеру: у входа, не обращая внимания на хлещущий ливень, стоял Николас Вольф. Его лицо было бледным, челюсти сжаты, а в серо-стальных eyes бушевала дикая, неукротимая ярость.

- Это он... - испуганно, сорвавшись на дрожащий шепот, произнесла Зайнап, вскакивая с постели. - Марьям, он с ума сошел! Зачем он приехал сюда?!

- Сиди здесь и не думай подходить к двери! - Марьям резко перехватила сестру за запястье, её взгляд стал жестким и непреклонным. Старшая сестра включила весь свой защитный инстинкт. - Зайнап, этот человек - эгоист, такой же, как его брат! Он унизил меня в больнице, а теперь приехал ломать твою жизнь? Я не пущу тебя к нему. Пусть звонит сколько хочет, мы не откроем!

Но Николас, не дождавшись ответа по домофону, окончательно потерял контроль над своей гордостью. Развернувшись, он отступил на несколько шагов назад, прямо на мокрый асфальт под проливной дождь, и закинул голову вверх, высматривая окна третьего этажа.

- Зайнап! - его мощный, глубокий мужской голос эхом разнесся по всему сонному двору, перекрывая шум ливня и заставляя редких прохожих испуганно оборачиваться. - Зайнап, выходи! Я знаю, что ты дома! Выходи и выслушай меня, черт тебя дери! Я не уеду отсюда, пока ты не спустишься!

Зайнап, услышав свое имя, летящее прямо с улицы, побледнела сильнее больничной простыни.
- Марьям, весь двор слышит! Соседи сейчас маме позвонят, поднимется такой позор! - в панике закричала младшая сестра, пытаясь вырвать руку. - Я должна выйти! Я должна заставить его замолчать и убраться отсюда!

- Нет! Ты никуда не пойдешь! - Марьям упрямо удерживала её, превозмогая сопротивление. - Пусть кричит! Моя гордость и твоя вера важнее его пьяных выходок! Зайнап, остановись!

Но крики Николаса под окнами становились всё более лихорадочными и громкими, вынуждая девятнадцатилетнюю девушку буквально выкрутить свою руку из хватки сестры. Зайнап накинула на плечи легкий нежно-розовый платок и, давясь слезами праведной злости, бросилась вниз по ступеням подъезда, чтобы прекратить этот публичный кошмар.

В это же самое время в палате интенсивной терапии Дамиан, тяжело дыша через кислородную маску, упрямо пытался приподнять свое изломанное тело на локтях. Датчики пульса панически верещали, фиксируя его опасную активность.

- Леон... - хрипло, со свистом выдохнул Дамиан, переводя потемневший от боли серо-стальной взгляд на друга. - Тащи... мою гражданскую одежду. Я не останусь здесь. Марьям думает, что всё кончено... Я еду к ней.

Леон, до этого безропотно выполнявший его мелкие поручения, при этих словах отшатнулся назад, и на его лице отразился дикий, первобытный страх. Он категорически замахал руками, отступая к самой двери.

- Нет! Нет, Дамиан, даже не проси! Я отказываюсь! - испуганно и твердо выкрикнул Леон, и его голос задрожал от жгучего стыда за то, что он вообще принес ему телефон. - Ты с ума сошел?! У тебя только два дня назад внутреннее кровотечение остановили! Если твой отец узнает, что я помог тебе сбежать в таком состоянии, он меня живьем в бетон закатает! Да ты и до лифта не дойдешь, Вольф, ты упадешь на первом же шаге! Я не стану помогать тебе убивать себя из-за этой Нур!

Леон резко развернулся, выскочил из палаты и с грохотом захлопнул дверь, оставив Дамиана в полном, удушающем одиночестве. Младший Вольф со стоном боли откинулся обратно на подушки, его кулаки сжались до белизны суставов. Леон отказался. Старший брат уехал ломать стены к Зайнап. Но Дамиан знал - его собственное бронебойное эго не остановит ни один закрытый замок реанимации.

Зайнап вихрем вылетела из подъезда, громко хлопнув железной дверью. Проливной дождь мгновенно обрушился на её плечи, в секунду намочив нежно-розовый платок, но девушка даже не поежилась. Вся её былая скромность и девичий страх сгорели в пепле чистой, концентрированной сестринской ярости.

Николас, мокрый до нитки, со слипшимися светлыми волосами, резко обернулся на стук двери. Увидев её, он сделал широкий шаг вперед, собираясь перехватить её за плечи. Его серо-стальные глаза горели лихорадочным, безумным рельефом облегчения и упрямства.

- Зайнап! Наконец-то... - хрипло начал он, протягивая к ней свои огромные горячие ладони. - Ты разблокируешь меня прямо сейчас, мы должны...

- Не смей ко мне прикасаться! - истошно, сорвавшись на пронзительный крик, выплюнула Зайнап, со всей силы ударив его по рукам и отступая на шаг назад, прямо в глубокую лужу. Её карие глаза в полумраке двора полыхали диким, опасным огнем. - Убери свои грязные руки, Вольф! Зачем ты приехал?! Чтобы поорать под окнами и опозорить меня на весь район?! Тебе мало того, что твоя семейка уже сделала с нашей?!

Николас замер, его протянутые руки бессильно повисли в воздухе под струями ледяного ливня. На его лице проступила маска уязвленного мужского самолюбия и глухого замешательства.
- Зайнап, послушай меня... Я приехал, потому что ты заблокировала меня как какого-то мальчишку! Я места себе не находил!

- Да потому что ты и есть чудовище, Николас! - Зайнап шагнула к нему в упор, наплевав на то, что он выше её на две головы и намного сильнее. Она тыкала пальцем ему прямо в грудь, в мокрую ткань его дорогого пальто. - Ты - отвратительный, двуличный лицемер! Мне ты улыбался в кондитерской, держал за руку, клялся, что не отпустишь, несмотря на свой атеизм! А сам в это же время в больнице... Ты подошел к моей старшей сестре Марьям, когда она с ума сходила от страха за Дамиана, когда она всю свою гордость растоптала и прибежала туда! Ты унизил её! Ты смешал её с грязью, обвинил во всех грехах и вышвырнул из клиники как собаку! Как ты посмел?!

Каждое её слово, пропитанное искренней, горькой девичьей обидой, вонзалось в Николаса почище ножа, вызывая внутри него жгучий мужской стыд. Он попытался перехватить её руку, но Зайнап резко выдернула ладонь.

- Марьям для меня - это всё! Это моя кровь! - кричала она, и слезы злости смешивались на её щеках с каплями проливного дождя. - Если ты растоптал её, значит, ты растоптал и меня! Ты думал, что раз у твоего отца миллионы, то вам всё дозволено?! Вы можете ломать людей, играть нашими чувствами, а потом включать хозяев жизни?! Да я презираю тебя, Николас Вольф! Презираю твою гордость, твой холодный расчет и твой атеизм! Между нами никогда ничего не будет! Твой брат Дамиан разбился из-за вашей слепой жестокости, и ты катись к черту вместе с ним! Убирайся из нашего двора и забудь мое имя навсегда!

Николас стоял перед ней под проливным дождем, словно громом пораженный. Вся его былая спесь, вся маска строгого, контролирующего всё бизнесмена была окончательно уничтожена этой девятнадцатилетней девчонкой. Капкан семьи Нур захлопнулся над его сердцем с удушающей, смертоносной силой.

Марьям стояла у самого стекла, до белизны суставов вцепившись пальцами в подоконник. Сквозь пелену стекающих капель и ночную темноту двора она неотрывно наблюдала за этой сценой. Её сердце бешено стучало. Вид плачущей, кричащей под дождем Зайнап отзывался в ней глухой, удушающей болью. Марьям видела, как младшая сестра защищает её, как швыряет Николасу в лицо всю накопленную обиду.

Зайнап уже развернулась, собираясь бежать обратно к подъезду, чтобы навсегда закрыть за собой дверь и оставить Вольфа в прошлом.

Но Николас не позволил ей уйти.

Марьям из окна увидела, как этот взрослый, всегда сдержанный и холодный мужчина полностью потерял остатки своего хваленого прагматизма. Наплевав на остатки гордости и мужского самолюбия, Николас сделал резкий шаг вперед и мертвой хваткой перехватил Зайнап за руку чуть выше запястья, не давая сделать и шага к подъезду. Его классическое пальто насквозь промокло, светлые волосы облепили лоб, а в серо-стальных глазах застыло такое дикое, лихорадочное отчаяние, какого Марьям никогда не видела даже у Дамиана.

- Зайнап, стой! Посмотри на меня, ради Бога! - сокрушительным, надрывным голосом выкрикнул Николас, перекрикивая шум проливного ливня.

Мужские пальцы мелко дрожали, но он удерживал девятнадцатилетнюю девушку на месте, буквально умоляя её взглядом. В его голосе больше не было превосходства миллионера - только жгучий мужской стыд и рвущая душу правда.

- Да, я ублюдок! Я сорвался тогда в больнице, потому что Дамиан умирал на моих глазах! - кричал Николас, и капли дождя заливали его бледное лицо. - Я видел твою сестру, и во мне говорила только слепая, бешеная ярость за брата, который разбился в щепки из-за ваших стен! Я виноват перед Марьям, слышишь?! Виноват! И если надо - я на коленях перед ней прощение вымолю! Но ты... ты не смей вычеркивать меня из-за этого! Да, я атеист, я не верю в Бога, но я чертовски сильно верю в тебя, Зайнап! Ты - единственное живое, что случилось со мной за все мои двадцать шесть лет! Не смей уходить... Пожалуйста, не бросай меня в этом аду!

Зайнап замерла под его горячими ладонями, тяжело дыша и содрогаясь от рыданий под нежно-розовым платком. Слова Николаса, его сорванный, удушающий крик и эта последняя, отчаянная попытка объясниться прямо посреди грязных луж двора ударили по её оборонительной системе с новой, разрушительной силой.

Марьям, наблюдая за ними со своего третьего этажа, бессильно опустила голову, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Кошмар из книги Софии продолжал сбываться с пугающей точностью. Капкан братьев Вольф окончательно захлопнулся над обеими сестрами Нур, и из этого бушующего пожара любви-ненависти уже никто не мог сбежать.

Зайнап стояла под проливным дождем, и ее всю трясло от рыданий. Слова Николаса - этот сорванный, надрывный крик взрослого, сильного мужчины, который только что на ее вопли ответил сокрушительным признанием своей вины - полностью парализовали ее волю. Она смотрела на его мокрое лицо, на то, как судорожно его пальцы сжимали ее запястье, и внутри нее девятнадцатилетняя влюбленная девочка отчаянно боролась со строгой, непреклонной мусульманкой.

Она видела его жгучий мужской стыд. Слышала, что он готов на коленях просить прощения у Марьям. Но пропасть между ними никуда не исчезла - он по-прежнему оставался атеистом, человеком из чужого, пугающего мира, чья семья едва не уничтожила ее старшую сестру.

Зайнап сделала глубокий, прерывистый вдох, и капли ледяного ливня обожгли ее лицо. Она нашла в себе силы, медленно, но твердо убрала его пальцы со своей руки.

- Я... я не знаю, Николас, - тихо, давясь слезами, выдохнула она, и этот шепот прозвучал страшнее любого крика. - Ты просишь не бросать тебя в аду, но твой брат и моя сестра уже сгорели в нем. Ты просишь прощения, но прямо сейчас Марьям плачет в комнате из-за твоих слов в больнице. Я не могу просто так переступить через нее. И через свою веру я тоже переступить не могу.

Николас замер, его серо-стальные глаза потемнели от глухой, удушающей боли.

- Пожалуйста, уезжай, - Зайнап отступила на шаг назад, сильнее запахивая намокший нежно-розовый платок. - Дай мне время. Дай нам всем время. Если ты действительно хочешь всё исправить - начни с Марьям и Дамиана. А меня... меня пока просто оставь.

Она развернулась и стремительно взбежала по ступеням, скрывшись за тяжелой железной дверью подъезда. Николас так и остался стоять под проливным дождем посреди грязных луж, глядя на пустую дверь. Его бронебойное эго было уничтожено, но в груди вместо ярости осталась лишь глухая, тяжелая решимость. Он сделает то, что она сказала. Он поднимет Дамиана со дна, даже если для этого придется перевернуть весь мир.

В это же время в палате интенсивной терапии Дамиан Вольф, превозмогая адский спазм в груди, упрямо нажимал на кнопку вызова персонала. Ритм его сердца на пульсометре панически верещал, но ему было плевать. Капкан Марьям держал его крепче любых медицинских лонгет.

Дверь бокса резко открылась, и на пороге снова появился Леон. Парень выглядел виноватым и бледным, понимая, что его отказ бросить друга в беде ранил Дамиана.

- Вольф... - тихо начал Леон, проходя к кровати. - Николас только что уехал из больницы на полной скорости. Он взбешен.

Дамиан медленно повернул к нему голову, и в его серо-стальных глазах, несмотря на бледность лица, загорелся тот самый безумный, хищный огонек превосходства. Он слабо приподнял руку, в которой всё еще зажимал телефон Леона с ледяным ответом Марьям.

- Мне плевать на Николаса, Леон, - хрипло, сквозь стиснутые зубы процедил Дамиан. - И на твои отказы мне тоже плевать. Марьям думает, что она выиграла эту войну. Думает, что забаррикадировалась в своей крепости. Но она забыла, с кем имеет дело. Ты сейчас пойдешь к дежурному врачу и скажешь, что если они не подпишут мне отказ от госпитализации под мою ответственность - я просто уйду отсюда голым, в этих чертовых бинтах. И отцовская охрана меня не остановит. Выбирай, Леон: или ты помогаешь мне дойти до машины через два дня, или ты прямо сейчас смотришь, как у меня снова открывается внутреннее кровотечение.

Леон смотрел на изломанного, но абсолютно непреклонного капитана Вольфа и понимал: это бронебойное эго не сломать даже бетонной опоре моста.

Дамиан вздохнул сквозь кислородную маску, и под давлением Леона и главного хирурга ему всё-таки пришлось подчиниться. Рисковать швами и легкими в его положении было чистым самоубийством.

В итоге Дамиан остался в больничной палате еще на две недели.

Эти две недели превратились для всех участников истории в настоящий, удушающий ад. Время словно застыло, вытягивая из людей последние силы и медленно сводя их с ума.

Дома у семьи Нур лёд безразличия окончательно сковал обеих сестер, но за этой ледяной маской бушевало безумие.

Марьям сходила с ума от неизвестности. Она больше не писала Леону, боясь натолкнуться на новую волну жестокости со стороны Николаса, но её разум был полностью заблокирован. Она механически ходила в университет, сидела на парах Громова, глядя на пустующее место за первой партой, и внутри неё всё выгорало дотла. На её письменном столе дома так и лежал пакет с окровавленной рубашкой Вольфа. По ночам Марьям утыкалась в эту багровую ткань лицом и беззвучно выла от разрывающего девичьего стыда, удушающей любви и страха, что Дамиан больше никогда не вернется на их общий поток.

Её девятнадцатилетняя сестра Зайнап сходила с ума не меньше. Она упрямо держала Николаса в черном списке, демонстративно выбрасывала любые цветы, которые курьеры ежедневно пытались доставить к их двери, но её сердце разрывалось на части. Каждый вечер она по привычке ходила в кондитерскую, садилась у окна и судорожно высматривала на темной улице знакомый черный внедорожник. Ей было невыносимо больно из-за его атеизма и из-за того, как он обошелся с Марьям, но выжечь из памяти его мокрый силуэт под ливнем и сорванный крик: «Ты - единственное живое, что случилось со мной!» она физически не могла.

В особняке Вольфов Николас тоже медленно терял контроль над собой. Двадцать шесть лет холодного прагматизма и контроля были стерты в пепел. Он забросил дела строительной компании отца, перестал спать и сутками напролет курил в своем кабинете, глядя на экран телефона, где его сообщения Зайнап по-прежнему оставались недоставленными. Жгучий мужской стыд за свое поведение в больнице душил его. Николас понимал, что Зайнап права - он повел себя как хозяин жизни, растоптав Марьям, и теперь расплачивался за это собственным одиночеством. Он ждал. Ждал, пока Дамиан встанет на ноги, потому что знал: их общая семейная катастрофа разрешится только тогда, когда младший брат сделает свой первый шаг.

Спустя четырнадцать дней двери палаты интенсивной терапии наконец открылись.

Дамиан Вольф вышел на больничный коридор без всяких костылей и тростей. Он был полностью здоров, его крепкое спортивное тело восстановилось, а медицинский корсет под одеждой остался лишь напоминанием о пережитом крахе. Но его лицо изменилось навсегда. На нем не осталось ни капли прежнего юношеского высокомерия. Багровые шрамы на бледной коже добавили его облику суровой, хищной зрелости, а серо-стальной взгляд стал пугающе спокойным, сосредоточенным и опасным.

Николас ждал его у выхода из клиники, опершись на капот своей машины. Братья встретились глазами. Две недели тишины и удушающего безумия сделали их абсолютно одинаковыми - их бронебойное эго было уничтожено, осталась только глухая, железобетонная решимость забрать то, что принадлежало им по праву.

- Ты готов, Дамиан? - тихо, но жестко спросил Николас, открывая дверь автомобиля.

- Готов, - хрипло отозвался Дамиан, поправляя воротник куртки. В его глазах полыхал тот самый всепоглощающий пожар. - Поехали в университет. Две недели льда закончились. Пора растопить эту крепость.

Понедельник встретил университет непривычным затишьем. В большой лекционной аудитории профессора Громова шла лекция по макроэкономике для старших курсов. Слышался лишь монотонный голос преподавателя и сухой стук мела по доске. Атмосфера была сонной, но на первом ряду у окна, как всегда, сидела Марьям.

Её черный хиджаб был повязан безупречно ровно, осанка оставалась каменной, но пальцы, сжимающие ручку, были бледными и холодными. Все эти две недели удушающего ада и льда стерли с её лица краски. Она механически смотрела на сложные макроэкономические графики, но перед глазами до сих пор стоял прозрачный пакет с разорванной черной рубашкой, насквозь пропитанной его запекшейся кровью. София и Хавса сидели чуть поодаль, бросая на подругу полные тревоги взгляды. Они знали, что Марьям тайно сходит со ума от неизвестности.

Профессор Громов как раз выводил формулу лага ликвидности, когда тяжелые дубовые двери аудитории внезапно, без всякого стука, с грохотом распахнулись.

Звук был настолько резким, что все сто пятьдесят студентов потока одновременно вздрогнули и повернули головы к выходу. Профессор Громов раздраженно замер с мелом в руке, собираясь сделать жесткий выговор нарушителю.

Но в ту же секунду вся аудитория буквально оцепенела. В зале воцарилась мертвая, звенящая, парализующая тишина.

На пороге стоял Дамиан Вольф.

Он был полностью здоров, крепок и непоколебим. Никаких костылей, никаких лонгет или тростей - он твердо и уверенно стоял на обеих ногах, расправив свои широкие плечи. На нем был строгий черный костюм и расстегнутое темно-серое пальто, подчеркивающее его мощный спортивный силуэт. Две недели в реанимации и жесткий корсет под одеждой оставили свой след: он заметно похудел, скулы стали острее, а свежие багровые шрамы на бледной коже добавили его породистому лицу суровой, опасной и пугающей зрелости.

Но самым страшным были его глаза. Его серо-стальной взгляд больше не горел слепой юношеской яростью или высокомерием. В нем застыла глухая, железобетонная, несокрушимая решимость человека, который вернулся с того света и больше ничего не боится. Его бронебойное эго переродилось в нечто монументальное.

Студенты на задних рядах начали испуганно перешептываться, Леон на третьем ряду победоносно улыбнулся, а Хавса инстинктивно напряглась, готовая закрыть собой подругу.

Марьям медленно, словно в замедленной съемке, повернула голову к дверям. Её карие глаза в секунду округлились от глубокого, ослепляющего шока, а ручка с тихим стуком выпала из онемевших пальцев, покатившись по тетради. Сердце совершило дикий, панический удар прямо в ребра и, казалось, вовсе остановилось. К горлу подкатила удушающая волна безумной, разрывающей легкие радости, смешанной со страхом. Он пришел. Он вернулся на их общий поток. Здоровый. Сильный. Живой.

Дамиан даже не взглянул на застывшего у доски Громова. Его серо-стальные глаза, словно намагниченные, мгновенно отыскали в огромном зале одну-единственную фигуру - её черный хиджаб на первом ряду. В воздухе между ними с новой, разрушительной силой вспыхнул тот самый сумасшедший пожар любви-ненависти, который они безуспешно тушили эти две недели.

Он сделал первый шаг. Его уверенная, тяжелая мужская походка хлестко отдавалась от кафельного пола аудитории. Дамиан медленно спускался по ступеням амфитеатра вниз, держа руки в карманах пальто и неотрывно, гипнотизирующе глядя Марьям прямо в зрачки. Он шел напролом, ломая последние стены её ледяного безразличия. Две недели льда официально закончились - бессмертный капитан Вольф вернулся в свою крепость, чтобы забрать то, что принадлежало ему по праву.

Дамиан медленно спускался по ступеням амфитеатра, и каждый его шаг хлестко, уверенно отдавался в звенящей тишине зала. Он подошел к первому ряду, где сидела Марьям, и остановился в полушаге. От него снова исходил этот сильный, знакомый запах дорогого цитрусового парфюма, смешанный с едва уловимым ароматом больничной стерильности. Его серо-стальной взгляд буквально прожигал её насквозь.

Профессор Громов, наконец придя в себя от шока, шумно опустил мел.
- Студент Вольф! Вы сорвали мне лекцию. Живо займите свободное место на задних рядах!

Но Дамиан даже ухом не повел. Он проигнорировал преподавателя, уверенным и властным движением выдвинул стул прямо рядом с Марьям и сел. Под его одеждой жестко хрустнул медицинский корсет, но на лице не дрогнул ни один мускул. Его бронебойное эго требовало находиться здесь, у её границ.

Марьям почувствовала, как её сердце панически забилось на самом горле, а ладони мгновенно похолодели. Внутри неё бушевал ослепляющий шторм облегчения от того, что он жив и здоров, но воспоминания о двух неделях удушающего ада, о его пьяном бреде у клуба и о жестких оскорблениях Николаса в больнице мгновенно возвели вокруг неё новую, непробиваемую стену. Она не могла простить ему то, как легко их семьи уничтожали друг друга. Ей было до безумия больно, и эта боль снова трансформировалась в чистую, леденящую ненависть.

Она демонстративно, с подчеркнутым, стерильным равнодушием отвернулась от него к доске. Марьям картинно вздернула подбородок, поправила свой черный хиджаб и взяла в руки ручку, начав демонстративно игнорировать его присутствие, словно Дамиан был пустым местом.

Дамиан краем глаза заметил этот жест. Его челюсти сжались до скрежета. Он пододвинул к себе черновик, взял ручку и быстро вывел на чистом листе размашистым, жестким почерком всего три слова, после чего бесцеремонно толкнул бумагу на её половину стола.

Марьям скользнула взглядом по листу. Там было написано: «Долго бегать будешь?»

Она даже не повернула головы. Её лицо оставалось каменной, непроницаемой маской палача. Марьям резко, с силой схватила этот листок, скомкала его в кулаке и, не глядя на Дамиана, брезгливо швырнула под стол, прямо к его классическим туфлям. Она обдала его таким ответным презрением и ледяной злостью, что в паре снова вспыхнул тот самый смертоносный, беспощадный пожар. Никакой надежды на мирное примирение не было. Гордая мусульманка Нур включила режим абсолютного, жестокого игнора, и Дамиану Вольфу предстояло ломать эту стену заново.

Вечером после пар Дамиан вернулся в особняк Вольфов. Николас сидел в гостиной, мрачно глядя в одну точку и нервно перебирая в руках свой телефон, который по-прежнему оставался заблокированным у Зайнап. Жгучий мужской стыд и злость съедали его изнутри.

- Как всё прошло в университете? - глухо спросил Николас, подняв на брата тяжелый взгляд серо-стальных глаз. - Твоя Нур... она поговорила с тобой?

Дамиан швырнул свои ключи на журнальный столик и горько, яростно усмехнулся. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, под которой плотно сидел корсет.
- Поговорила? Ни слова не выжала. Она врубила такой тотальный игнор, какого я еще не видел, Ник. Скомкала мою записку и швырнула под ноги. Марьям продолжает войну. Наша кровь и её гордость - это гребаный бетон, который она не собирается рушить.

Николас от этих слов лишь сильнее сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает новая волна бешеного, бессильного безумия. Раз старшая сестра идет напролом и включает ненависть, значит, и девятнадцатилетняя Зайнап дома будет держать оборону до конца. Семья Нур объявила им полноценную войну.

На следующее утро в университете напряжение между Дамианом и Марьям достигло своего апогея. Прозвенел звонок, и студенты шумной толпой начали выходить из лекционной аудитории в узкий гранитный коридор.

Марьям шла впереди вместе с Софией и Хавсой. Её черный хиджаб был повязан подчеркнуто строго, а лицо выражало абсолютное, стерильное равнодушие. Она упрямо делала вид, что полностью здорового и непоколебимого Дамиана, который шел чуть позади неё, просто не существует в природе. Её демонстративный игнор буквально выжигал Вольфа изнутри. Его бронебойное эго и яростная злость требовали немедленной реакции - он больше не мог выносить этот ледяной щит.

Когда Марьям поравнялась с ним у поворота к лестнице, Дамиан, шедший наперерез, резко потемнел в лице. Алкогольный бред у клуба и авария на мосту ничему его не научили - его упрямая, дикая натура требовала вернуть её внимание любой ценой, даже самой грязной.

Дамиан намеренно, жестко и резко выставил вперед свою длинную ногу в классической туфле, ставя Марьям подножку прямо на глазах у половины потока.

Марьям, не ожидавшая такого подлого, ребяческого удара, зацепилась носком и со слабым, испуганным вскриком полетела вперед. Тяжелая сумка вырвалась из её рук, учебники с грохотом разлетелись по кафельному полу коридора, а сама она едва не рухнула лицом на гранитные ступени, в последнюю секунду успев ухватиться пальцами за перила. Её черный хиджаб слегка сбился от резкого падения, обнажая шею, а щеки мгновенно вспыхнули от жгучего девичьего стыда и ярости.

В коридоре университета мгновенно воцарилась звенящая, шокированная тишина. Студенты замерли. Хавса испуганно подскочила к подруге, помогая ей удержаться на ногах:
- Марьям! О Аллах, ты цела?! Вольф, ты совсем больной?! Что ты творишь?!

Марьям медленно поднялась, её всю трясло от дикого, унизительного шока и клокочущей ненависти. Она повернула голову и встретилась взглядом с Дамианом. Вольф стоял прямо перед ней, засунув руки в карманы брюк. На его бледном лице со свежими шрамами застыла уродливая, высокомерная и циничная ухмылка бездушного чудовища. Его серо-стальные глаза горели леденящим торжеством - он наконец-то заставил её посмотреть на себя, пусть даже через эту грязную, жестокую подножку. Пожар между ними вспыхнул с новой, уничтожающей силой.

Марьям стояла, крепко держась за холодные металлические перила, и её грудь под темной тканью платья ходила ходуном. Из её карих глаз от жгучей обиды, позора и шока брызнули слезы, но она мгновенно вытерла их тыльной стороной ладони, не позволяя себе проявить слабость перед толпой. Вся её былая ночная жалость к нему, все молитвы у операционной окончательно сгорели в эту самую секунду, уступая место чистой, концентрированной ненависти.

Она резко развернулась к Дамиану. В её взгляде больше не было ни капли стерильного покоя - там бушевал уничтожающий, дикий пожар.

Марьям сделала один стремительный шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, и с размаху, со всей силы влепила Дамиану оглушительную, хлесткую пощечину прямо по его бледной щеке.

Звук удара эхом разнесся по притихшему коридору.

От резкого толчка Дамиан даже слегка качнулся назад, его лицо мгновенно перекосило от ярости, а свежие багровые шрамы на коже потемнели. Но Марьям на этом не остановилась. Она наклонилась, со злостью подняла с пола свой тяжелый учебник по макроэкономике в жестком переплете и со всей силы швырнула его прямо в грудь Дамиану.

Книга с глухим ударом прилетела точно в область его сломанных ребер. Под рубашкой жестко хрустнул медицинский корсет. Дамиан мгновенно согнулся пополам, его лицо стало мертвенно-серым от дикой, пронзительной вспышки физической боли, и из его горла вырвался хриплый, удушающий стон. Он схватился рукой за бок, едва удерживаясь на ногах.

- Животное! Какое же ты ничтожное, бездушное животное, Вольф! - сорвавшись на истошный, дрожащий от слез крик, выплюнула Марьям ему прямо в лицо. - Я проклинаю тот день, когда переступила порог этого университета! Ты для меня сдох, слышишь?! Ты ничтожество!

Она резко развернулась, поправляя съехавший черный хиджаб, и гордым, быстрым шагом направилась прочь по коридору, даже не собирая оставшиеся тетради. Хавса и София кинулись собирать её вещи, бросая на Дамиана полные презрения взгляды.

Дамиан продолжал стоять, тяжело дыша через силу и прижимая ладонь к ребрам, но на его разбитых губах, вопреки адской боли, снова поползла безумная, хищная ухмылка. Его серо-стальные глаза бешено блестели. Он заставил её кричать. Он заставил её сорвать маску безразличия.

В эту секунду к нему подскочил перепуганный Леон. Он мертвой хваткой перехватил взбесившегося Вольфа за плечи, силой оттаскивая его назад, к стене аудитории.

- Вольф! Ты совсем из ума выжил после комы?! Ты что творишь, ублюдок?! - испуганно и яростно закричал Леон, встряхивая друга за куртку, чтобы привести его в чувство. - Ты на кого ногу выставляешь?! На девушку?! На глазах у всего потока?! Да тебя декан прямо сейчас с позором вышвырнет отсюда, и твой отец тебя не спасет! У тебя швы на легких едва затянулись, а ты стоишь и скалишься после удара в ребра! Остановись, Дамиан! Ты уничтожаешь её и себя! Она тебя теперь до конца жизни презирать будет!

Но Дамиан лишь грубо, бесцеремонно скинул руки Леона со своих плеч. Он выпрямился во весь свой огромный рост, превозмогая режущую боль в груди, и посмотрел вслед удаляющемуся черному хиджабу Марьям. В его глазах горела непреклонная, пугающая решимость бессмертного капитана.

- Заткнись, Леон, - хрипло, сквозь стиснутые зубы оборвал его Дамиан, вытирая пальцем выступившую на губе кровь. - Пусть презирает. Пусть ненавидит. Но её ледяной игнор я сегодня сломал. И это только начало.

Профессор Громов, вышедший из аудитории на шум и крики, застал лишь финал этой безобразной сцены. Он своими глазами увидел, как Марьям в слезах убегает по коридору, а согнувшийся пополам Дамиан тяжело хрипит, прижимая руку к ребрам, пока Леон пытается его удержать.

Седые брови профессора гневно сошлись на переносице. Его терпение, испытываемое этой парой на протяжении двух лет, окончательно лопнуло.

- Вольф! Нур! Прекратить этот балаган! - громоподобный голос Громова заставил притихнуть весь коридор. - Вы перешли все мыслимые границы! Это высшее учебное заведение, а не воровской притон! Оба ко мне в кабинет, немедленно! Леон, тащи этого Отелло за мной!

Через десять минут Марьям и Дамиан уже стояли в просторном, заставленном дубовыми шкафами кабинете ректора. За массивным столом сидел сам ректор - строгий мужчина в очках, который хмуро листал личные дела обоих студентов.

Марьям стояла у самого края стола. Её черный хиджаб был повязан наспех, пальцы мелко дрожали от пережитого позора, а на бледных щеках горели красные пятна жгучего девичьего стыда. Она смотрела строго в пол, моля Всевышнего, чтобы этот кошмар поскорее закончился.

Дамиан стоял чуть поодаль, подчеркнуто ровно, засунув руки в карманы брюк. Он тяжело, со свистом дышал сквозь стиснутые зубы - удар учебником по сломанным ребрам отозвался новой, пульсирующей болью, но на его породистом лице со свежими шрамами по-прежнему застыла маска холодного, арктического безразличия. Его бронебойное эго отказывалось признавать вину перед руководством.

Ректор медленно закрыл папки и снял очки, бросив на студентов леденящий взгляд.

- Итак, студент Вольф и студентка Нур, - тихо, но с пугающей весомостью начал ректор. - Профессор Громов только что доложил мне о вопиющем инциденте. Подножки в коридоре, потасовки, пощечины, швыряние тяжелыми предметами на глазах у младших курсов... Вы понимаете, что за такое поведение в нашем университете предусмотрено только одно наказание? Позорное отчисление в течение 24 часов без права восстановления. И мне плевать, Вольф, на строительную компанию твоего отца и его миллионы. Перед законом вуза все равны.

Марьям при слове «отчисление» испуганно вскинула голову, её карие глаза округлились от паники. Весь её многолетний труд, её идеальная учеба ради мамы и сестры - всё могло быть уничтожено в одну секунду из-за этого бездушного чудовища.

- Профессор... ректор, пожалуйста... - дрожащим, сорванным голосом выдохнула она, и удушающие слезы снова подступили к глазам. - Это... это вышло случайно...

- Случайно?! - Громов возмущенно хлопнул ладонью по столу. - Студентка Нур, вы влепили ему пощечину такой силы, что на другом конце этажа было слышно! А Вольф едва не сорвал себе швы на легких! Это не случайность, это обоюдная, дикая агрессия, которая тянется за вами с первого курса! Вы срываете мне лекции!

Дамиан медленно повернул голову к Марьям, заметив её панику и дрожащие губы. Внутри его потемневшей души, под коркой леденящей злости, снова болезненно заворочался тот самый неуправляемый пожар любви и жгучего мужского стыда. Он понял, что его грязная выходка с подножкой прямо сейчас ломает её жизнь и её будущее. Он заставил её страдать. Снова.

Дамиан сделал шаг вперед, выдвигаясь чуть перед Марьям и закрывая её своей широкой фигурой от гневного взгляда ректора.

- Вся вина лежит только на мне, - неожиданно громко, твердо и хрипло отрезал Дамиан, глядя ректору прямо в глаза. В его серо-стальном взгляде не было и капли прежней издевки - только глухая, непреклонная решимость. - Студентка Нур невиновна. Это я спровоцировал её, я поставил ей подножку, и я вынудил её защищаться. Она защищала свою честь. Если вы хотите кого-то отчислить - отчисляйте меня одного. Оставьте её в покое. Она лучший студент на потоке.

Марьям замерла, пораженная его словами. Она уставилась на его жесткий профиль, не веря своим ушам. Дамиан Вольф, её злейший враг, который минуту назад издевался над ней в коридоре, сейчас добровольно брал весь удар на себя, подставляя под удар свое будущее ради её спасения.

Ректор и Громов удивленно переглянулись. В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина.

Ректор и Громов удивленно переглянулись. В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. В итоге, учитывая идеальную успеваемость Марьям и недавнее громкое оправдание Дамиана по делу Адриана, ректор ограничился строгим выговором и последним предупреждением для обоих.

Но на следующий день в университете произошло то, чего Дамиан точно не мог ожидать.

В их группе появился новенький студент. Его звали Амир. Он перевелся из престижного столичного вуза, и декан лично попросил Марьям, как лучшую студентку и старосту потока, устроить парню экскурсию и показать ему всё самое классное в кампусе.

Амир оказался чистокровным мусульманином с мягкими, правильными чертами лица, аккуратной бородой и невероятно добрыми, теплыми глазами. Он был вежливым, галантным и обладал легким, искренним чувством юмора, лишенным всякого пафоса и цинизма. С ним Марьям впервые за последние два года удушающего ада почувствовала себя в абсолютной безопасности. Ей не нужно было защищаться, не нужно было носить ледяную маску палача.

Они шли по залитому солнцем внутреннему дворику университета. Марьям увлеченно рассказывала ему про библиотеку, а Амир в ответ так удачно пошутил про строгость профессора Громова, что Марьям внезапно для самой себя... искренне, звонко рассмеялась. Её карие глаза засветились тем самым чистым девичьим светом, который Дамиан не видел уже вечность.

Дамиан в это время стоял у высокого окна на втором этаже, навалившись руками на подоконник. Медицинский корсет под рубашкой всё еще напоминал о боли в ребрах, но то, что он видел сейчас внизу, выжигало его сердце дотла без всякого физического оружия.

Его серо-стальной взгляд, налитый кровью от бешеной, дикой и удушающей ревности, был намертво прикован к этой паре. Его кулаки сжались с такой силой, что шрамы на костяшках пальцев побелели.

Он видел её изумрудный хиджаб рядом с Амиром. Видел, как этот правильный, хороший парень-мусульманин легко касается её локтя, помогая обойти лужу, и как Марьям... улыбается ему. Она смеялась с другим. С тем, кто подходил ей по вере, по культуре, по чистоте. С тем, кто не был бездушным чудовищем и не ломал её жизнь подножками.

Внутри Дамиана Вольфа в эту секунду рухнули последние остатки контроля. Его бронебойное эго взвыло от невыносимого мужского стыда и осознания, что он сам, лично, своей жестокостью освободил место для другого. Любовь и ненависть в его груди смешались в такой смертоносный коктейль, что Дамиан едва сдержал глухой, яростный рык. Он не собирался отдавать свою Нур какому-то новенькому. Война вышла на самый опасный, кровавый круг.

Дамиан оттолкнулся от подоконника на втором этаже и быстрыми, тяжелыми шагами направился к лестнице. Внутри него бушевал такой сокрушительный, удушающий ураган бешеной ревности, что физическая боль от забинтованных ребер полностью растворилась в адреналине. Его бронебойное эго, переродившееся за недели комы, требовало немедленного, жесткого реванша. Он не собирался молча смотреть, как хрупкая девочка в изумрудном хиджабе улыбается кому-то другому.

Марьям и Амир как раз входили в центральный холл университета, увлеченно обсуждая предстоящие семинары. Марьям впервые за долгое время искренне улыбалась, чувствуя себя легко и спокойно рядом с воспитанным единоверцем.

Вдруг Амир резко замер, инстинктивно выставляя руку вперед и закрывая Марьям собой.

Прямо перед ними из-за поворота вырос Дамиан Вольф. На нем был строгий черный костюм, осанка подчеркнуто ровная, а на бледном лице со свежими багровыми шрамами застыла пугающая, хищная и леденящая маска. Его серо-стальные глаза были налиты кровью от бешеной, дикой злости. От Дамиана за версту веяло опасностью.

- В сторону отошел, - мертвенно-тихим, но звенящим от удушающей угрозы шепотом процедил Дамиан сквозь стиснутые зубы, буравя Амира взглядом в упор.

Амир не отпрянул. Его добрые глаза мгновенно стали серьезными, а плечи напряглись. Он проявил истинное мужское мужество, защищая девушку.
- Брат, полегче на поворотах, - спокойно, но твердо ответил Амир, удерживая дистанцию. - Ты дорогу перепутал. Мы просто идем на кафедру.

- Я тебе не брат, урод, - Дамиан резко, бесцеремонно шагнул вперед, сокращая расстояние до минимума и практически впечатывая Амира своим мощным корпусом в гранитную стену коридора. Он мертвой хваткой перехватил новенького за воротник куртки, так что ткань жалобно затрещала. - Слушай меня сюда, правильный мусульманин. Еще раз я увижу, как ты трешься рядом с ней, еще раз ты коснешься её локтя или заставишь её улыбаться - я тебя из этого университета по частям вынесу. Свои праведные шуточки засунь себе в глотку. Она - мое дело. Понял меня?!

- Дамиан, отпусти его! Прекрати, животное! - испуганно и яростно закричала Марьям, с силой колотя Вольфа кулаками по спине, прямо по медицинскому корсету, но Дамиан даже не шелохнулся. Его уязвленное мужское самолюбие требовало подчинения соперника.

Амир, превозмогая стальную хватку Вольфа, упрямо перехватил его запястья, пытаясь разжать пальцы. В коридоре поднялся шум, студенты начали испуганно оглядываться. Дамиан с силой толкнул Амира назад, заставив его пошатнуться, и резко повернул свою багровую от злости рожу к Марьям. В его глазах бушевал тот самый сумасшедший, уничтожающий пожар любви-ненависти. Он обдал её таким леденящим, ревнивым презрением, что у Марьям перехватило дыхание, после чего Дамиан развернулся и жестким, размашистым шагом направился прочь по коридору.

Поздним вечером дома у семьи Нур Марьям сидела на краю кровати в комнате своей девятнадцатилетней сестры. Её карие глаза до сих пор лихорадочно блестели от пережитого дневного позора и дикого страха за Амира.

- Знаешь, Зайнап... - тихо, с надрывом заговорила Марьям, перебирая пальцами складки своего домашнего платья. - У нас на потоке появился новенький. Амир. Он мусульманин, такой хороший, воспитанный, вежливый... С ним так легко. Я сегодня впервые за эти недели удушающего ада просто улыбалась и смеялась, понимаешь? Забыла про все эти кошмары.

Зайнап, сидевшая напротив в нежно-розовом домашнем платке, грустно улыбнулась, но Марьям горько вздохнула, закрыв лицо ладонями.

- Но Вольф... Дамиан увидел нас вместе. Зайнап, он превратился в настоящего безумца! Он перехватил нас в коридоре, устроил дикую, жесткую разборку, накинулся на Амира как цепной пес, чуть куртку ему не порвал! Орал на весь холл, угрожал... В его глазах было столько бешеной ненависти и злости! Я так испугалась, что он снова всё разрушит...

Пока старшая сестра изливала душу, Зайнап бросила короткий взгляд в окно. Там, внизу, на залитой холодным светом фонарей улице, прямо под их окнами снова стоял огромный черный внедорожник. Николас Вольф, наплевав на проливной дождь и пронизывающий ветер, уже четвертый час сидел в машине, неотрывно глядя на их темные стекла. Его серо-стальной взгляд выражал ту же самую дикую, изнуряющую бурю и жгучий мужской стыд. Зайнап до боли в суставах сжала кулаки, её сердце разрывалось от удушающей любви к этому взрослому атеисту, но праведная сестринская злость на всю их жестокую семейку Вольфов заставляла её оставаться за ледяной стеной игнора. Два брата и две сестры продолжали гореть в одном общем, смертоносном пожаре, из которого уже никто не надеялся выйти живым.