Между двумя мирами

Дамиан медленно поднялся со своего третьего ряда прямо посреди лекции профессора Громова. Превозмогая адскую, режущую боль в перевязанных ребрах, он уверенным, тяжелым шагом спустился вниз по ступеням амфитеатра. В зале воцарилась гробовая, парализующая тишина. Студенты замерли, Амир инстинктивно напрягся, готовый к новой драке, а Громов раздраженно опустил мел, собираясь рявкнуть на нарушителя дисциплины.

Но Дамиан даже ухом не повел. Он подошел к первой парте, где сидела Марьям, и остановился в полушаге, заставив её задохнуться от его близости и резкого цитрусового парфюма. В его серо-стальных глазах больше не было высокомерия мажора, деспотичных ультиматумов или криков о том, что она принадлежит ему. Пример старшего брата, сломавшего все стены, перевернул его бронебойное эго, выжигая остатки юношеской спеси.

Дамиан опустил взгляд на её черный хиджаб, затем посмотрел ей прямо в зрачки и ровным, несокрушимым, пугающе спокойным голосом произнес:

- Я тоже принял ислам, Марьям. Сегодня утром. Осознанно. По велению собственного сердца, а не ради того, чтобы заключить с тобой сделку.

Марьям от этих слов словно окаменела. Её пальцы, державшие ручку, мгновенно окоченели, а к горлу подкатил удушающий, горький комок. Весь поток ошарашенно ахнул. Дамиан Вольф, гроза университета и бессмертный капитан, переступил через свой цинизм и пошел в мечеть.

Но вопреки всем ожиданиям Дамиана, Марьям не бросилась к нему на шею. Её строгое мусульманское воспитание, жгучий девичий стыд за все прошлые потасовки, подножки в коридоре и жестокие слова Николаса в больнице возвели между ними новую, еще более глухую и ледяную стену. На руинах их двухлетней войны её упрямая гордость бунтовала. Она не могла так просто стереть из памяти весь тот ад, через который они прошли.

Она медленно, с подчеркнутым, стерильным равнодушием отвела от него взгляд, демонстративно повернувшись к Амиру.
- Продолжай, Амир, я слушаю, - леденящим, ровным голосом произнесла Марьям, полностью игнорируя Дамиана, словно его и не было рядом. Она даже не посмотрела на его разбитое лицо со свежими шрамами, обдав его такой ответной, концентрированной злостью, что пожар между ними вспыхнул с новой, разрушительной силой. Марьям наплевала на его поступок. Она не собиралась быть с ним хорошей.

Время полетело с неумолимой, бешеной скоростью, стирая из памяти студенческие будни, капканы Громова и бесконечные разборки в коридорах.

Прошло долгих два года.

Университет официально остался позади. Они наконец-то защитили дипломы и закончили вуз. Дамиану теперь исполнилось 24 года, а Марьям - 23, но если говорить честно, они оба выглядели максимум на 20 - такие же юные, подтянутые, с чистыми чертами лица, но с абсолютно взрослыми, повзрослевшими глазами.

За эти два года жизнь их младших родственников превратилась в настоящую, красивую сказку. Николас и девятнадцатилетняя Зайнап были вместе уже два года - счастливые, неразлучные муж и жена. Николас полностью изменился, стал опорой для семьи Нур, и их дом всегда был полон смеха, тепла и любви.

А Дамиан и Марьям - нет. Между ними по-прежнему зияла ледяная, непроходимая пропасть. Марьям все эти два года упрямо, жестоко держала дистанцию. Она полностью наплевала на Дамиана, игнорировала любые его попытки заговорить, пройти мимо или встретиться взглядом на выпускном. Её гордость оказалась сильнее чувств. Она сожгла все мосты, заставив Дамиана страдать на руинах его растоптанного мужского самолюбия. Вольф больше не навязывался - его серо-стальной взгляд стал холодным, выжженным и отрешенным. Они разошлись после университета как абсолютно чужие люди, обдав друг друга встречным презрением.

Но наступил первый вечер после окончания вуза, когда маски окончательно слетели.

В квартире семьи Нур было тихо. Зайнап уехала к Николасу в их собственный роскошный дом, родители легли спать, и Марьям осталась в своей комнате одна. Она сидела на полу у кровати, обняв колени руками. Её черный хиджаб был снят, длинные темные волосы тяжелой волной падали на плечи.

Внутри девятнадцатилетней когда-то девочки, а ныне взрослой двадцатитрехлетней девушки, внезапно сорвало последнюю плотину. Вся её былая ледяная защита, весь этот жестокий игнор, которым она наказывала его два года, рассыпались в прах перед лицом абсолютного, удушающего одиночества. Университет окончен. Больше не будет случайных встреч на парах Громова, не будет его тяжелых шагов за спиной и резкого цитрусового парфюма в холле. Он исчез из её жизни навсегда. Насовсем.

Марьям медленно, дрожащими пальцами выдвинула нижний ящик своего письменного стола и достала оттуда тот самый плотный, прозрачный пакет, который бережно хранила все эти два года. Внутри по-прежнему лежала разорванная черная рубашка Дамиана Вольфа, насквозь пропитанная его запекшейся, багровой кровью. От ткани всё так же слабо, но отчетливо пахло больничной гарью и его одеколоном.

Марьям с силой прижала эту окровавленную рубашку к своему лицу, зажмурив глаза, и из самой глубины её израненной души вырвался истошный, дикий, разрывающий легкие всхлип. Она содрогнулась в горьких, безумных рыданиях, давясь слезами жгучего девичьего стыда и запоздалого раскаяния.

Она безумно, до сумасшествия тосковала по нему. Тосковала по его шрамам, его ревности, по его трещащему корсету и по тому утру, когда он принял ради неё ислам, а она растоптала его веру своим игнором. Её удушающая любовь никуда не исчезла - она жгла её заживо изнутри. Марьям плакала навзрыд на полу темной комнаты, утыкаясь лицом в его кровь и понимая, что своей собственной упрямой гордостью она навсегда уничтожила их единственную, сумасшедшую надежду на счастье, оставив себя в этом холодном, пустом склепе без Дамиана Вольфа.

В роскошной, залитой мягким вечерним светом гостиной дома Николаса и Зайнап царил уют, который они кропотливо выстраивали все эти два года. Николас, застегивая манжеты белой рубашки после вечерней молитвы, с нежной улыбкой наблюдал за женой. Девятнадцатилетняя Зайнап, ставшая за это время прекрасной и мудрой хозяйкой, бережно расставляла пиалы для чая в своем неизменном нежно-розовом платке. Они были счастливы. Их брак стал нерушимой гаванью, но в глазах обоих братьев и сестер до сих пор стояла одна общая, незаживающая рана.

Зайнап тяжело вздохнула, опустив руки, и её карие глаза мгновенно подернулись пеленой грусти.

- Николас... - тихо, сорвавшимся голосом позвала она, и двадцатишестилетний бизнесмен сразу подошел, бережно обняв её за плечи. - Я сегодня заезжала к маме. Видела Марьям. Она... она тает на глазах, Ник. Университет окончен, они получили дипломы, но моя сестра превратилась в живой призрак. Она запирается в комнате, часами сидит на полу и плачет, думая, что никто не слышит. Её упрямая гордость и этот жестокий двухлетний игнор выжгли её изнутри. Марьям безумно, до сумасшествия тоскует по Дамиану. И если мы ничего не сделаем - этот лед её просто убьет.

Николас помрачнел, его серо-стальной взгляд стал предельно серьезным. Он до боли сжал челюсти, вспомнив, в каком состоянии сейчас находился его младший брат.
- Дамиан не лучше, родная. Ему двадцать четыре, он полностью здоров, корсет давно снят, но его душа осталась на руинах той лекции, где он принял ислам, а она швырнула его веру ему под ноги. Он забросил футбол, никуда не ходит, а по ночам я вижу, глядя в сторону вашего дома. Жгучий мужской стыд и её презрение сломали его окончательно. Он больше никогда не сделает первый шаг.

Зайнап резко вскинула на мужа полные лихорадочной решимости глаза. Внутри девятнадцатилетней девушки вспыхнул дерзкий, сокрушительный план мести этому затянувшемуся удушающему аду.

- Значит, мы заставим их встретиться сами, Ник, - твердо, не допуская возражений, зашептала она, крепко сжимая его пальцы. - Тайно. Так, чтобы ни Марьям, ни Дамиан ни о чем не догадались до последней секунды. Наш капкан должен сработать идеально. Мы обязаны растопить этот лед ради них.

На следующий день, ближе к вечеру, Николас задействовал свои лучшие связи. Он забронировал закрытый, изолированный VIP-зал в старинном ресторане на крыше высотного здания в самом центре города, откуда открывался панорамный вид на залитые неоновыми огнями проспекты. План был просчитан до мелочей, с холодным бизнес-расчетом Вольфов.

Николас лично позвонил Дамиану.
- Брат, подъем, - сухо и строго соврал он в трубку. - Нам нужно срочно подписать закрывающие документы по новому строительному объекту отца. Подъезжай в ресторан на крыше «Панорама» к семи часам. Жду в третьем закрытом боксе. Без опозданий.

Дамиан, сидевший в своей темной комнате, лишь глухо, равнодушно выдохнул. На его бледном лице со свежими шрамами застыла маска вечного, арктического безразличия. Ему было глубоко плевать на бизнес, на документы и на весь мир после того, как Марьям обдала его встречным презрением на выпускном. Но отказать старшему брату он не мог. Он нехотя натянул строгий черный костюм, ворот рубашки оставил привычно расстегнутым и медленно направился к машине.

В это же самое время Зайнап дома разыгрывала свою часть поединка. Она заехала за Марьям, которая сидела в своей комнате в глубоком оцепенении, прижимая к груди пакет с окровавленной рубашкой Вольфа.

- Марьям, пожалуйста, выручи меня! - умоляющим, взволнованным голосом запричитала Зайнап, буквально вытягивая старшую сестру за руки. - Николас устроил мне сюрприз в ресторане на крыше, забронировал закрытый зал, но маме резко стало плохо с давлением, я должна срочно отвезти ей лекарства! Пожалуйста, съезди туда вместо меня, скажи Николасу, что я задержусь на час, и забери у него папку с мамиными медицинскими документами! Марьям, умоляю, это срочно!

Марьям тяжело вздохнула. На её лице стояла леденящая мраморная маска стерильного покоя, черный хиджаб был повязан подчеркнуто строго, а в карих глазах застыла выжженная пустыня. Ей не хотелось никуда ехать, хотелось просто выть от тоски в своей темноте. Но ради младшей сестры и мамы она пересилила себя. Марьям взяла сумку, накинула темный плащ и вышла из квартиры, направившись прямиком в ловушку, которую для неё приготовили.

В семь часов вечера Дамиан уверенным, тяжелым шагом вошел в полумрак роскошного ресторана. Его мощный спортивный силуэт выделялся на фоне панорамных окон. На его породистом лице не дрогнул ни один мускул. Он бесцеремонно толкнул тяжелую дубовую дверь третьего закрытого VIP-бокса, уверенный, что увидит там Николаса с бумагами строительной компании.

Но комната была абсолютно пуста. Стол был накрыт на двоих, горели тусклые свечи, а за огромным стеклом шумел вечерний город. Дамиан нахмурился, его серо-стальные глаза потемнели от глухого раздражения. Он засунул руки в карманы брюк, собираясь достать телефон и высказать брату всё, что думает о его дурацких опозданиях.

В эту самую секунду дверь за его спиной тихо скрипнула и снова открылась.

В зал вошла Марьям. Она сделала всего один шаг, держа в руках обходной лист и сумочку, и резко... как вкопанная застыла на месте.

Время словно остановилось, а весь мир вокруг них в одно мгновение рассыпался в прах.

Марьям уставилась на стоящего перед ней мужчину, и её карие глаза в секунду округлились от первобытного, дикого и ослепляющего шока. Дыхание полностью перехватило, а ладони мгновенно похолодели. Перед ней стоял Дамиан. Полностью здоровый, крепкий, без корсетов и тростей, в безупречном черном костюме. Его светлые волосы были растрепаны ветром, а на бледной коже четко проступали те самые багровые шрамы, над которыми она еще вчера ночью рыдала дома, задыхаясь от тоски.

Дамиан судорожно вздрогнул, услышав шорох её одежды, и медленно обернулся. Стоило его серо-стальному взгляду зафиксировать её строгий черный хиджаб, её хрупкую фигуру и этот едва уловимый, родной лавандовый аромат, как внутри младшего Вольфа сорвало последнюю плотину. Его бронебойное эго, переродившееся за два года жестокого игнора, мгновенно превратилось в сумасшедший, неуправляемый пожар любви-ненависти.

Они стояли в двух шагах друг от друга в изолированном, закрытом пространстве на высоте птичьего полета, и звенящая, удушающая тишина между ними была раскалена добела. Николас и Зайнап снаружи тихо повернули ключ, закрывая замок двери намертво. Два года льда, сожженных мостов, подножек в коридорах и фальшивых улыбок Амиру - всё это прямо сейчас осталось за дверью. Марьям смотрела в его измученные, налитые кровью стальные глаза, чувствуя, как её ледяная защита рушится с оглушительным треском, а Дамиан медленно делал к ней свой первый, сокрушительный шаг наперерез, готовый растопить эту крепость до самого основания.

Марьям панически дернулась назад, но её пальцы лишь беспомощно соскользнули по гладкой ручке запертой двери. Послышался глухой, окончательный щелчок замка с обратной стороны - Николас и Зайнап намертво замуровали их в этом стеклянном боксе на высоте птичьего полета.

Она оказалась в капкане. Один на один со своим самым страшным, неизлечимым кошмаром и безумием.

Дамиан сделал медленный, тяжелый шаг вперед, и под его безупречным черным костюмом отчетливо угадывался каждый рельеф его крепкого, полностью восстановившегося тела. На его бледном лице со шрамами не осталось и следа от вчерашнего арктического безразличия выпускного вечера - там мгновенно, до самого основания, полыхнул тот самый сумасшедший, неуправляемый пожар ревности, боли и двухлетней выжженной тоски. От него удушающей волной исходил резкий цитрусовый парфюм, который Марьям все эти ночи вдыхала с его разорванной одежды.

- Так это... это был их план? - хрипло, сорвавшись на глубокий, вибрирующий от ярости шепот, произнес Дамиан, буравя её своими серо-стальными глазами в упор. - Твоя праведная сестра и мой брат решили поиграть в спасителей?

Марьям резко повернулась к нему, её черный хиджаб задрожал от прерывистого дыхания, а в карих глазах в ту же секунду взорвалась вся накопленная, удушающая лавина боли. Маска стерильного покоя, которую она так жестоко носила два года, ломая себя и наплевав на его шахаду, разлетелась вдребезги.

- Замолчи, Вольф! Просто закрой свой рот! - истошно, сорвавшись на пронзительный, кричащий всхлип, выплюнула она ему прямо в лицо.

Горячие, обжигающие слезы нескончаемым потоком хлынули по её мраморным щекам. Она сделала шаг навстречу, наплевав на девичий стыд, и со всей силы ударила его кулаками в грудь - туда, где когда-то трещал его медицинский корсет.

- Ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я хотела оказаться здесь с тобой?! - кричала Марьям, сходя со ума от близости его измученного взгляда. - Да я проклинаю каждую секунду этих двух лет! Ты понятия не имеешь, через какой ад я проходила каждую ночь в своей комнате, пока ты курил на балконе и делал вид, что тебе плевать! Я... я ведь умирала без тебя, Дамиан! Я до безумия, до крика, до тошноты тосковала по твоим шагам, по твоим шрамам, по твоему голосу!

Дамиан замер от её ударов, его серо-стальные глаза округлились от дикого, ослепляющего шока, а сердце набатом застучало в грудную клетку.

- Я выкинула конспекты Громова, разорвала все черновики, но... но твою рубашку, Вольф... ту самую разорванную черную рубашку, которая была насквозь пропитана твоей грязной кровью на мосту... я хранила её! - задыхаясь от рыданий и крика, призналась Марьям, выворачивая перед ним душу за все два года жестокого игнора. - Я забирала её из больницы, прятала в нижнем ящике стола и каждую ночь утыкалась в неё лицом, выла как раненый зверь и молила Всевышнего вернуть мне тебя! Я люблю тебя, чудовище! Люблю вопреки всей логике, папиному запрету и здравому смыслу!

Дамиан судорожно глотнул воздух, его бронебойное эго было окончательно уничтожено этим криком раскаяния. В его глазах проступили настоящие, горькие мужские слезы. Он резко, сокрушительно шагнул к ней, перехватил её дрожащие ладони, переплетая свои огромные горячие пальцы с её пальцами, и попытался привлечь её к себе.

- Марьям... Нур, послушай меня, - лихорадочно, с удушающей мольбой выдохнул он ей прямо в губы. - Моя вера... ислам, который я принял в мечети - это не фальшивка. Я очистил своё имя, я ждал тебя два года. Я люблю тебя. Если нужно - я прямо сейчас поеду к твоему отцу. Я попрошу твоей руки, Марьям! Мы сыграем свадьбу, как Николас и Зайнап... Я сделаю тебя своей женой перед Богом и людьми!

Марьям замерла, её дыхание оборвалось на долю секунды, а сердце совершило сумасшедший, болезненный удар о его грудь. Кольцо, свадьба, статус его жены - то, о чем она тайно мечтала, умирая от тоски.

Но в следующую секунду вся её железобетонная гордость, её религиозное воспитание и память о том, как легко их семьи уничтожали друг друга подножками, оскорблениями и больничными высылками, вернулись на свое законное место. Месть за два года страданий и жгучий девичий стыд сковали её сердце ледяным панцирем.

Она с силой, сокрушительно выдернула свои руки из его ладоней и отступила на три шага назад, к самому панорамному стеклу, за которым догорал неоновый вечер. На её бледном лице, залитом слезами, снова застыла пугающая, окончательная маска беспощадного отчуждения.

- Нет, Дамиан. Никогда, - леденящим, надломленным, но несокрушимым голосом отрезала Марьям, обдавая его встречным презрением. - Даже не думай об этом. Даже если ты придешь к моему отцу, даже если ты упадешь передо мной на колени и будешь умолять меня на глазах у всей мечети - я никогда не соглашусь стать твоей женой. Я никогда не скажу тебе «да».

Дамиан побледнел еще сильнее, его протянутые руки бессильно зависли в воздухе, а в серо-стальных глазах отразился первобытный, мертвый ужас.

- Наша любовь - это проклятие, Вольф, - тихо, но с пугающей, зловещей твердостью добавила она, вытирая слезы и поправляя черный хиджаб. - Мы сожгли свои мосты еще в той раздевалке университета. Николас и Зайнап могут строить свою счастливую жизнь, но мы с тобой - нет. Моя тоска останется со мной, а твоя - с тобой. Но замуж за тебя я не пойду. Капкан закрыт, Дамиан. И на этот раз выживших в нашей войне точно не будет.

Она отвернулась к окну, полностью закрываясь в своей ледяной цитадели и оставляя Дамиана Вольфа стоять посреди VIP-зала на руинах его растоптанного, переродившегося самолюбия.

Дамиан застыл на месте, и в его серо-стальных глазах, отражавших холодные неоновые огни города, промелькнула страшная, мертвая пустота. Её слова - это окончательное, беспощадное «никогда» - вонзились в его душу глубже и больнее, чем все перенесенные травмы и аварии. Его бронебойное эго, которое он по крупицам собирал после комы, ради которой он ломал себя, принял ислам и выждал долгих два года, только что было окончательно растоптано и превращено в прах этой упрямой Нур.

Внутри младшего Вольфа в одну секунду сорвало последние тормоза. На смену удушающей мольбе пришло чистое, первобытное и неконтролируемое безумие растоптанного мужчины.

Он резко, сокрушительно развернулся спиной к Марьям, даже не взглянув на её заплаканное лицо под черным хиджабом. Ему стало тесно в этом стеклянном боксе. Ему нужно было выжечь этот воздух, сбежать, исчезнуть, чтобы не задохнуться от жгучего мужского стыда и рвущей легкие боли.

Дамиан в два широких, яростных шага преодолел расстояние до выхода и с размаху, со всей силы ударил кулаком по тяжелой дубовой двери.

- Открывай, Николас! - бешено, звериным рыком закричал Дамиан, и этот крик, полный нечеловеческой муки, эхом ударил по стенам закрытого зала. - Открывай эту чертову дверь, Ник, пока я её здесь в щепки не разнес!

Замкнутый замок с обратной стороны не поддавался. Тогда Дамиан, полностью обезумев от этого окончательного отказа, начал силой выбивать дверь. Он наносил удар за ударом - сначала кулаками, а затем сокрушительно бил мощным плечом и корпусом, наплевав на то, что старые сломанные ребра внутри снова отозвались острой, режущей вспышкой боли. Деревянная обшивка трещала, петли ходили ходуном от его дикой, неукротимой ярости.

Марьям стояла у панорамного окна, судорожно закрывая рот ладонями, а её карие глаза округлились от первобытного страха перед его безумием. Она видела, как он уничтожает себя на её глазах из-за её ледяного отказа, но её гордость держала её на месте.

За дверью Николас и Зайнап, услышав этот страшный погром, крики и удары, испуганно переглянулись. Николас понял, что их сокрушительный план примирения потерпел полный крах и обернулся новой, еще более страшной катастрофой. Старший брат быстро повернул ключ в замке и распахнул дверь.

Дамиан тяжело тяжело выдохнул, его лицо было бледнее простыни, а воротник рубашки разорван. Он даже не посмотрел на испуганного Николаса. Толкнув брата плечом, Дамиан размашистым, быстрым шагом пролетел мимо него, направляясь к лифту, чтобы навсегда убраться из этого проклятого ресторана.

Прошло несколько недель после той страшной ночи на крыше. Жизнь окончательно развела их по разным углам, затягивая семейный капкан еще туже.

К этому времени Зайнап и Николас уже переехали из особняка Вольфов. Они купили свой собственный красивый, просторный дом в элитном зеленом пригороде. Это было их личное гнездо, полное уюта и тепла. Но по иронии судьбы и тугой связи их общих семейных линий, этот новый дом находился чуть дальше по улице от дома, где теперь жила Марьям вместе с родителями. Два дома Дамиана и Марьям стояли почти на одной территории, разделенные лишь парой кварталов, словно судьба упрямо отказывалась разрывать их невидимую нить.

Марьям вернулась в свою ледяную цитадель. Она механически ходила по комнатам, её лицо превратилось в каменную маску палача, а в карих глазах застыла выжженная, мертвая тоска. Она сделала то, что хотела - защитила свою гордость, но теперь задыхалась от одиночества.

В один из вечеров Зайнап не выдержала. Накинув свой нежно-розовый платок, она прошла эти несколько кварталов пешком и тихо вошла в дом к старшей сестре, надеясь хоть как-то облегчить её удушающую боль. Она застала Марьям в гостиной. Марьям сидела у окна, бездумно глядя в темноту, где в паре улиц от неё высился мрачный силуэт дома, где страдал Дамиан.

- Марьям... - тихо, умоляюще позвала Зайнап, делая к ней шаг и пытаясь присесть рядом на диван. - Пожалуйста, поговори со мной. Нельзя же так... Николас говорит, что Дамиан совсем почернел от горя, он...

Но Марьям даже ухом не повела. Внутри неё включился режим тотального, жестокого и леденящего игнора. Она демонстративно, с подчеркнутым, стерильным равнодушием отвернулась от младшей сестры к стеклу. Марьям картинно вздернула подбородок, поправила складки своего домашнего платья и продолжила молча смотреть в окно, словно Зайнап была грязным, пустым местом.

Она игнорировала её присутствие, её слова, её слезы - точно так же, как два года наказывала Дамиана на парах Громова. Её праведная сестринская злость и обида за тот капкан в ресторане выплеснулись на младшую сестру. Марьям наплевала на их попытки спасти её чувства.

Зайнап смотрела на этот ледяной панцирь старшей сестры, и из её карих глаз покатились горячие слезы обиды. Она поняла, что Марьям закрылась в своей крепости намертво, и этот лед теперь будет выжигать обе их семьи до самого конца, не оставляя места ни для надежды, ни для прощения.

Вечерняя тишина в гостиной дома Нур была тяжелой, почти осязаемой. Марьям сидела у окна, бездумно глядя в сторону улицы, где в паре кварталов от нее высился темный силуэт дома Вольфов. Рядом на диване сидела мама, внимательно и с глубокой родительской болью всматриваясь в осунувшееся, бледное лицо старшей дочери. Две недели тотального игнора, которым Марьям наказала Зайнап, и долгие годы этой удушающей войны с Дамианом превратили некогда цветущую девушку в живой призрак. Ее сердце выгорало от невыносимой тоски, но железобетонная гордость не позволяла сделать шаг назад.

Мама вздохнула, мягко взяла холодные пальцы Марьям в свои ладони и тихо, но с непреклонной твердостью произнесла:

- Марьям, дочка... Пора. Тебе двадцать три года, университет окончен. Твоя сестра Зайнап уже два года счастлива в браке с Николасом. А ты... ты просто убиваешь себя в этой комнате. Пора выходить замуж, Марьям. Хватит жить прошлым, которого больше нет.

Марьям медленно повернула голову. В ее карих взглядах застыла мертвая, стерильная пустыня. Ей было абсолютно, глубоко всё равно. Если Дамиана Вольфа больше не будет в ее жизни, если она сама оттолкнула его в том закрытом зале ресторана, то какая разница, чьей женой становиться? Душа ее всё равно осталась на руинах их сокрушительной любви-ненависти.

- Хорошо, мама, - леденящим, безжизненным шепотом отозвалась она, даже не дрогнув лицом. - Я согласна. Делайте то, что посчитаете нужным.

Мама, получив это покорное согласие, приняла окончательное решение. На следующий же день она связалась с семьей Хасана - того самого парня-мусульманина из порядочной и уважаемой семьи, который давно искал расположения их дома, обладал безупречной репутацией и благородным нравом. Хасан был идеальной партией. Когда Марьям объявили, что её выдают за него, она лишь молча кивнула, натягивая свою привычную маску палача. Капкан ее собственной гордости захлопнулся, и дата никаха была официально назначена.

Новость о предстоящей свадьбе Марьям Нур и Хасана разорвала тишину элитного пригорода подобно грому. Едва Николас узнал об этом от Зайнап, он сразу же поехал в дом к младшему брату, боясь, что Дамиан снова сорвется в безумие.

Дамиан сидел в своем темном кабинете. Услышав имя Хасана и дату никаха, бессмертный капитан Вольф даже не закричал. Его бронебойное эго, переродившееся за эти годы, не ответило яростью. В его серо-стальных глазах застыл жгучий мужской стыд, смешанный с окончательным, пугающим осознанием - он потерял свою Нур навсегда. Насовсем. Она наплевала на его шахаду, на его ислам, на его боль в ребрах и просто уходила к другому.

Дамиан не собирался устраивать погромы или драки. Он понимал, что на сам никах он не придет - это было бы выше его сил, чистым самоубийством для его разорванной души. Но его упрямая, удушающая любовь требовала одной, последней встречи. Он должен был увидеть её перед тем, как стены её новой жизни закроются намертво.

Поздним вечером, за день до никаха, на телефон Марьям пришло короткое сообщение с его личного номера: «Выйди к фонтану на нашей улице. В последний раз, Марьям. На никах я не приду, ты сама это знаешь. Просто выслушай меня и уходи к своему Хасану. Пожалуйста».

Марьям прочитала строчки, и внутри нее сорвало последнюю плотину. Вся ее двухлетняя тоска, весь девичий стыд и удушающая боль взорвались в груди. Повязав поверх платья черный хиджаб, она бесшумно выбежала из дома, направляясь к старому скверу у фонтана, разделяющему их кварталы.

Дамиан уже ждал её там. Он стоял в своем неизменном черном пальто, подтянутый, сильный, полностью здоровый, но его бледное лицо со шрамами выражало нечеловеческую муку. В воздухе снова, в последний раз, встретились их ароматы - лаванда и его резкий цитрусовый парфюм.

Марьям остановилась в двух шагах, ее карие глаза мгновенно наполнились горячими, обжигающими слезами, которые она больше не могла прятать за маской равнодушия.

- Зачем, Дамиан?.. - тихо, с надрывом выдохнула она. - Зачем ты позвал меня? Всё кончено. Завтра я выхожу замуж за Хасана.

Дамиан не произнес ни слова в ответ. Вместо этого он сделал один широкий, решительный шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, и резко, сокрушительно прижал Марьям к своей груди.

Его огромные, горячие руки крепко, до боли обняли ее хрупкую фигуру, утыкаясь лицом прямо в ткань её черного хиджаба. Это было их самое первое и самое последнее настоящее, искреннее объятие за все долгие, мучительные четыре года их беспощадной войны. Марьям замерла, её сердце панически забилось о его грудную клетку, а пальцы инстинктивно, судорожно впились в ткань его пальто. Она задыхалась от его близости, отчаянно и горько плача прямо ему в плечо. Стены их личной вселенной рушились, залитые ее слезами и его невыносимой тоской.

Дамиан держал её так крепко, словно пытался впечатать этот момент в свою память навечно, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на части от жгучего стыда и удушающей любви. Наконец, он медленно, превозмогая себя, ослабил хватку и чуть отстранился, заглядывая в её заплаканные карие глаза своими серо-стальными, в которых блестели настоящие мужские слезы.

Он аккуратно убрал растрепавшуюся прядь её волос под черный хиджаб, и его разбитые губы тронула слабая, бледная, но удивительно чистая и честная улыбка.

- Я люблю тебя, Марьям, - тихо, но с пугающей, вечной силой выдохнул Дамиан ей прямо в губы, и его голос больше не повелевал - он прощался. - Люблю больше жизни. И поэтому... я отпускаю тебя. Будь счастлива со своим Хасаном. Наша война окончена, упрямая моя Нур.

Он резко разжал пальцы, лишая её тепла своего тела, развернулся и твердым, тяжелым, размашистым шагом направился прочь по темной аллее сквера, унося с собой их сокрушительный, всепоглощающий пожар. Марьям осталась стоять у фонтана одна, судорожно прижимая ладони к груди и задыхаясь от рыданий в удушающей ночной пустоте. Дамиан Вольф ушел, официально сдав свою последнюю цитадель гордости, оставив её один на один с ее новой, ледяной и пустой реальностью, где его цитрусовый парфюм больше никогда не нарушит её покой.

Хасан вошел в общую историю как полное противопоставление буйному и разрушительному миру Вольфов. Ему было двадцать пять лет. Высокий, статный, с мягким, но уверенным голосом и спокойным, глубоким взглядом темных глаз. Из хорошей и глубоко верующей семьи, Хасан обладал тем редким качеством, которого Марьям никогда не видела в Дамиане, - абсолютным внутренним покоем. В его присутствии не нужно было выстраивать стены гордости, защищаться от подножек или задыхаться от ревнивых криков. Он относился к Марьям с величайшим, трепетным уважением, как к хрупкому сокровищу. Но именно эта его идеальность и чистота выжигали Марьям изнутри пуще прежнего. Хасан не был виноват в том, что её сердце до самого последнего шрама принадлежало изломанному, бледному капитану Вольфу.

Наступил день никаха. Солнце безжалостно заливало светом просторный, белоснежный зал центральной мечети города. В воздухе стоял густой, сладкий аромат благовоний, смешанный с запахом свежих цветов.

Марьям стояла перед седовласым имамом. На ней было роскошное, закрытое свадебное платье нежно-кремового цвета, расшитое жемчугом, а голову покрывал тяжелый, безупречно повязанный шелковый платок. Она выглядела невероятно красивой, но её лицо напоминало застывшую, мертвую мраморную маску. В карих глазах застыла леденящая, выжженная пустыня стерильного покоя. Рядом с ней, в строгом костюме, стоял спокойный и сосредоточенный Хасан, а чуть поодаль замерли счастливые родители, мама и девятнадцатилетняя Зайнап, которая держала за руку Николаса. Николас стоял подчеркнуто тихо, и в его серо-стальных глазах отражался жгучий мужской стыд за младшего брата.

Имам начал неторопливо читать священные аяты, и его глубокий голос эхом разносился под высоким куполом мечети. Каждое слово религиозного обряда вонзалось в сознание Марьям раскаленным металлом. Капкан её собственной гордости захлопывался прямо сейчас, на глазах у всей её семьи.

- Согласны ли вы, Марьям Нур, взять в мужья Хасана?.. - тихо и весомо спросил имам, пристально глядя на неё сквозь очки.

Марьям судорожно сглотнула сухую слюну, и её пальцы под тонкой тканью свадебных перчаток мелко задрожали. В её ушах, полностью перекрывая голос имама, мертвенным, удушающим набатом зазвучал вчерашний хриплый шепот Дамиана у фонтана: «Я люблю тебя, Марьям... Люблю больше жизни. И поэтому... я отпускаю тебя». В носу до сих пор стоял его резкий цитрусовый парфюм, въевшийся в её плащ вместе с каплями ночного ливня. Ей хотелось закричать, сорвать этот шелк и сбежать, но её упрямая воля заставила её сделать последний, окончательный шаг в эту бездну.

- Да, я согласна, - леденящим, безжизненным выдохом произнесла она, окончательно сжигая все мосты и наплевав на собственное счастье.

В эту самую секунду на другом конце города в особняке Вольфов Дамиан сидел на полу в своем абсолютно темном, занавешенном кабинете. На нем была помятая черная рубашка, ворот которой был яростно расстегнут, а светлые волосы растрепаны. Мужские пальцы судорожно, до белизны суставов сжимали пустой стакан из-под виски. Алкоголь больше не помогал заглушить эту глухую, давящую и разрывающую легкие боль.

Он знал, который сейчас час. Знал, что прямо в эти минуты Марьям стоит в мечети в своем свадебном наряде и официально произносит слова согласия, навсегда становясь женой Хасана.

Дамиан зажмурился, и из его потемневших серо-стальных глаз выкатились горячие, горькие слезы - первые настоящие мужские слезы бессилия за все двадцать четыре года его жизни. Его бронебойное эго, его гордость капитана и былая злость были стерты в порошок, превращены в пепелище. Он добровольно отпустил её вчера у фонтана, переступил через свою упрямую натуру ради её покоя, но это осознание потери выжигало его душу заживо. Он сгорал в одиночестве, в удушающей пустоте своей комнаты, понимая, что его упрямая Нур ушла насовсем, оставив его на самом дне их общего, разрушительного ада. Война была окончена, но выживших в ней не осталось

После завершения обряда никах свадебный кортеж Хасана направился обратно к дому. В салоне роскошного белого автомобиля, украшенного шелковыми лентами, царила оглушительная, давящая тишина. Хасан сидел за рулем, уверенно и спокойно ведя машину по оживленным улицам пригорода. На нем всё так же безупречно сидел белоснежный костюм, а на пальце тускло поблескивало обручальное кольцо.

Рядом, на пассажирском сиденье, застыла Марьям. Тяжелое свадебное платье сковывало её движения, а плотный шелковый платок, расшитый жемчугом, казался удушающей удавкой на шее. Она неотрывно смотрела в боковое стекло на проплывающие мимо серые пейзажи, но её взгляд был абсолютно пустым и стеклянным.

Внутри неё всё еще мертвенным набатом вибрировал голос седовласого имама, заставивший её произнести это окончательное, беспощадное «да». Маска стерильного покоя и леденящего равнодушия, которую она так упрямо натянула перед родителями, сейчас трещала по швам. Из её карих глаз против воли, медленно катились крупные, обжигающие слезы, исчезая в складках дорогого платья. Она безумно, до крика в легких тосковала по Дамиану. Она наплевала на его ислам, растоптала его веру своим двухлетним игнором, а теперь, став женой Хасана, добровольно заперла себя в холодном, пустом склепе без Вольфа. Капкан её собственной гордости раздавил её изнутри.

Хасан краем глаза заметил, как мелко дрожат её плечи и как судорожно её пальцы сжимают свадебный букет. Мужчина мягко притормозил на светофоре, плавно переключил передачу и повернул к ней свою голову. На его благородном лице не было ни капли злости или уязвленного мужского самолюбия. В его спокойном, карем взгляде отразилось лишь глубокое, проницательное сочувствие и грусть.

Он протянул руку и аккуратно, с величайшим мужским трепетом накрыл её холодную ладонь своей большой, теплой ладонью. Марьям инстинктивно вздрогнула от этого прикосновения - оно было чужим. От Хасана не пахло тем самым резким, дурманящим цитрусовым парфюмом, к которому она привыкла за четыре года их беспощадной войны.

- Марьям... - тихо, невероятно мягко позвал Хасан, и его голос заставил её обернуться. - Я всё вижу. Вижу твою тоску, Марьям.

Марьям панически замерла, и жгучий девичий стыд мгновенно опалил её бледные щеки. Ей стало удушающе страшно, что муж прямо сейчас обвинит её в предательстве или устроит жесткий разбор полетов, как это вечно делали братья Вольф.

- Не бойся меня, - Хасан грустно, но очень тепло улыбнулся, сильнее сжимая её пальцы, чтобы успокоить её лихорадочную дрожь. - Твоя мама вскользь упоминала, через какой ад в университете тебе пришлось пройти из-за семьи Вольфов. Я знаю, что твоё сердце сейчас изранено и истекает кровью. Я вижу, что ты вышла за меня не по любви, а просто пытаясь сбежать от этой удушающей боли. Но я не стану давить на тебя, Марьям. Я не буду требовать от тебя фальшивых улыбок или притворства. Я обещал твоему отцу защищать тебя, и я сдержу слово. Твоя тоска - это твоё право. Я подожду столько, сколько нужно, пока этот лед внутри тебя не растопится сам.

Марьям смотрела на своего мужа, и новые, еще более горькие слезы хлынули из её глаз. Чистота, благородство и безграничное понимание Хасана уничтожали её гордость сильнее любых подножек Дамиана. Хасан видел её душу насквозь. Он дарил ей безопасность, но это лишь сильнее напоминало ей о том, что Дамиан Вольф в эту самую секунду в полном, гробовом одиночестве своего особняка сгорает от тоски по ней, окончательно признав свое поражение. Их сокрушительный пожар любви-ненависти продолжал выжигать её изнутри, даже под защитой белоснежного костюма её нового мужа.

Прошло несколько недель. Время неумолимо отсчитывало дни новой реальности, но ни ледяной покой, ни тишина не принесли облегчения. Капкан двух семей по-прежнему держал всех участников в удушающих тисках, медленно выжигая души изнутри.

В просторном, светлом доме Хасана царил безупречный, стерильный порядок. Марьям механически, словно в затянувшемся бреду, пыталась строить свою новую семейную жизнь. На ней был строго повязан домашний платок, она готовила обеды, убирала комнаты и покорно встречала мужа с работы. Она делала всё, что требовал от нее долг мусульманской жены, но за этой безупречной маской благопристойности скрывалась выжженная, мертвая пустыня.

Марьям сходила с ума от тоски. Каждую секунду, когда Хасан ласково заговаривал с ней или пытался помочь, внутри нее вспыхивал жгучий девичий стыд перед его благородством. Хасан держал свое мужское слово: он видел её стеклянный взгляд, замечал опухшие от ночных слез карие глаза, но ни разу не попрекнул её. Он не требовал от неё фальшивых улыбок. Но эта его идеальная чистота лишь сильнее резала Марьям по живому. В его доме не пахло тем самым резким, дурманящим цитрусовым парфюмом, от которого её сердце два года делало панические кувырки.

Однажды вечером, когда Хасан ушел в мечеть на ночную молитву, Марьям не выдержала. Натянув плащ, она бесцельно вышла во внутренний дворик. Подняв голову к звездному небу, она судорожно сжала ладони на груди, давясь беззвучными слезами. Её удушающая любовь к Дамиану никуда не исчезла. Напротив, теперь, став чужой женой, она тосковала по его шрамам, его безумной ревности и его яростному упрямству до крика в легких. Она сама заперла себя в этом тихом, безопасном склепе, наплевав на его шахаду, и этот лед теперь медленно убивал её.

В это же самое время в особняке Вольфов, всего в нескольких кварталах от неё, Дамиан сидел в своем темном, наглухо занавешенном кабинете. За эти недели он окончательно, полностью опустил руки. Бронебойное эго бессмертного капитана было не просто сломлено - оно было стерто в пепел.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, в полной темноте. Воротник его черной рубашки был яростно растерзан, светлые волосы спутались, а на бледном лице со шрамами застыло пугающее, отрешенное равнодушие человека, который добровольно пошел на дно. Дамиан больше не ходил на тренировки, не притрагивался к делам отца и часами напролет курил в потолок, выжигая легкие. Жгучий мужской стыд за прошлые ошибки и леденящее осознание того, что Марьям сейчас делит жизнь с другим мусульманином, лишили его всякого смысла дышать. Он сдался. Полностью.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в комнату стремительным, яростным шагом вошел Николас. Старший брат, который уже два года был счастлив с Зайнап, не мог больше смотреть на то, как Дамиан заживо хоронит себя в этой темноте. Николас подошел в упор, резко дернул плотные шторы, впуская в комнату бледный лунный свет, и мертвой хваткой перехватил младшего брата за плечи, силой заставляя его подняться.

- Дамиан! Подъем, черт тебя дери! - бешено, сорвавшись на глухой мужской крик, потребовал Николас, встряхивая его за куртку. - Хватит гнить на этом полу! Посмотри на себя, во что ты превратился?! Ты капитан Вольф или тряпка?!

Дамиан медленно поднял на него свои пустые, мутные и налитые кровью серо-стальные глаза. В них не было прежнего огня - только выжженная тоска. Он цинично, слабо ухмыльнулся разбитыми губами и хрипло, едва ворочая языком, выдохнул брату прямо в лицо:

- Оставь меня, Ник... Мне плевать. Слышишь? На всё плевать. Она ушла. Насовсем. Она жена Хасана. Я сам отпустил её у фонтана, потому что моя любовь - это её проклятие. Моя гордость мертва, и я тоже мертв вместе с ней. Отвали от меня.

Николас до скрежета зубов сжал кулаки, чувствуя, как удушающий ад брата бьет по его собственной семейной гавани. Два дома братьев Вольф и сестер Нур продолжали стоять на одной улице, разделенные лишь парой поворотов, и этот сокрушительный пожар любви-ненависти продолжал выжигать их жизни, ведя всю историю к новому, неизбежному взрыву.