Между двумя мирами

Едва профессор Громов объявил об окончании пары, Марьям первая сорвалась со своего места. Она дрожащими руками сгребла тетради в сумку, даже не застегнув её, и быстрыми, почти бегущими шагами вылетела из душной аудитории. Шум за спиной, испуганные взгляды Софии и Хавсы, шепотки однокурсников — всё это давило на неё многотонным прессом.

Она бежала по коридору, не разбирая дороги. Жгучий, удушающий девичий стыд перед всем потоком и невыносимая, сжигающая сердце обида ослепили её. Она провалилась. Провалилась публично, на глазах у человека, которого ненавидела всей душой. Она проиграла Дамиану Вольфу самый важный раунд в их войне.

Марьям свернула в глухой, малолюдный переход между старыми корпусами и остановилась у окна, тяжело, прерывисто дыша через рот. Приступ гипогликемии всё еще давал о себе знать легким головокружением, но душевная боль была в сто раз сильнее. Она уперлась лбом в холодное стекло, отчаянно пытаясь сдержать подступающие к горлу рыдания.

Но её одиночество длилось недолго. Посреди звенящей тишины коридора раздались уверенные, размеренные шаги классических мужских туфель. Марьям не нужно было оборачиваться, чтобы понять, КТО это. Напряжение в воздухе в одну секунду стало горячим и удушливым.

Дамиан Вольф подошел со спины, празднуя свою безоговорочную, сокрушительную победу. Он остановился в паре шагов, высокомерно заложив руки в карманы брюк своего безупречного костюма. Его бледное лицо, еще хранившее следы недавних синяков, озарила та самая невыносимая, ледяная и торжествующая полуухмылка. Его эго ликовало. Он растоптал её гордость, исполнив свою утреннюю клятву.

— Что, Нур? — цинично, со скрытым ядом процедил он ей в спину. Его хрипловатый голос прозвучал хлестко, как удар хлыста. — Где же твой хваленый летящий шаг? Где твои ровные строчки формул и высоко поднятый подбородк? Твое глупое, твердолобое упрямство сегодня обнулило все твои баллы. Я же предупреждал тебя: без своих подружек ты — ничто на этом потоке. Твой провал был делом времени. Ну так как, приятно проигрывать мне на глазах у всех?

Эти жестокие, бьющие наотмашь слова окончательно разрушили последнюю плотину её хваленой выдержки. Вся та искусственная, гневная энергия, которой она защищалась у доски, просто испарилась, оставляя после себя лишь полное, черное бессилие. Марьям не выдержала. Она медленно повернулась к нему лицом, спиной прижимаясь к подоконнику, и Дамиан осекся на полуслове.

Её лицо было бледным как мел, красивые карие глаза были до краев наполнены крупными, блестящими слезами. И прежде чем он успел хотя бы напустить на себя прежнее безразличие, эти слезы хлынули из её глаз неудержимым, горячим потоком, мгновенно обжигая щеки и капая на ткань её изумрудного хиджаба. Марьям закрыла лицо ладонями, и её хрупкие плечи судорожно, надрывно затряслись от горького, безутешного плача.

— За что... За что мне всё это?! — сорвавшимся на крик, прерывистым от рыданий голосом выплюнула она ему прямо в лицо, глотая соленые слезы. — За что ты так со мной, Вольф?! Что я тебе сделала?!

Она отняла ладони от лица, и в её взгляде, устремленном на него, сейчас не было привычной ядовитой ненависти — там была только безграничная, разрывающая душу боль, обида и крик о помощи.
— Я ведь просто... я ведь всю неделю спать не могла! Я молилась за твое здоровье, когда думала, что ты умираешь от этой проклятой болезни! Я плакала на улице, переживая за тебя! — кричала она сквозь глухие всхлипы, полностью выдавая свою самую сокровенную, постыдную тайну в порыве отчаяния. — В тот день в переулке я на коленях в грязи сидела, зажимая твою кровь салфетками! Я не оставила тебя там! А вчера... вчера я порвала заявление о переводе и осталась в этом чертовом аду только ради тебя! Чтобы тебя снова не избили эти уроды, чтобы не бросать тебя одного перед этой разъяренной толпой! Я спасала твою шкуру, Дамиан! А ты... ты вернулся и снова топчешь мою гордость! Кричишь на меня, оскорбляешь, устраиваешь мне ад и публично уничтожаешь на глазах у всего университета! За что ты так безжалостно уничтожаешь меня?!

Каждое её слово падало в тишине коридора как тяжелый, смертоносный снаряд.

Дамиан Вольф застыл на месте, словно в него ударила молния. Его ледяная, торжествующая ухмылка мгновенно слетела с лица, а кожа стала мертвенно-бледной, белее больничной стены. Его серо-стальные глаза округлились от дикого, неконтролируемого и оглушительного шока. Внутри его бронебойного, эгоистичного мира в эту секунду взорвалась целая вселенная, превращая все его планы мести в пепел.

Он ведь не знал... Он действительно ничего не знал. Он думал, что она презирает его, что она написала жалобу из мести и издевалась над его позором. А упрямая мусульманка... она спасала его. Она плакала по ночам из-за его анализов, она молилась за него и отказалась от перевода в другой город только для того, чтобы защитить его от новых драк и не оставлять в одиночестве. Она пожертвовала своей гордостью, своими принципами и покоем ради него — своего самого злейшего врага.

Дамиан смотрел на её заплаканное, исстрадавшееся лицо, на эти мокрые дорожки на щеках, и его собственные руки в карманах брюк мелко, панически задрожали. Впервые за всю жизнь его хваленое аристократическое самолюбие было не просто уязвлено — оно было полностью, до основания уничтожено чувством дикой, удушающей и всепоглощающей вины перед этой девочкой. Он накричал на неё. Он растоптал её на зачете, празднуя победу, в то время как она была его ангелом-хранителем в этой темноте. Ему стало невыносимо, смертельно страшно от собственной жестокости.

Стены их взаимной, многолетней ненависти и гордости, которые они так усердно строили, в одно мгновение рухнули, погребая под своими обломками их прежнюю войну. Марьям продолжала горько плакать, закрыв лицо руками, а Дамиан стоял перед ней, полностью обезоруженный, бледный и потерявший дар речи, впервые понимая, что эта упрямица только что окончательно и навсегда переписала правила в его жизни.

Марьям продолжала горько, безутешно плакать у окна, задыхаясь от собственной откровенности и удушающей обиды. Дамиан стоял перед ней бледный как смерть, полностью парализованный и раздавленный её словами. Его серо-стальные глаза были расширены от шока, а внутри всё горело от дикой, всепоглощающей вины за свою слепую жестокость.

Вдруг звенящую, тяжелую тишину перехода нарушил яростный, быстрый стук каблуков. Из-за поворота пулей вылетели София и Хавса, которые повсюду искали подругу после её провала у доски.

— Марьям! — испуганно вскрикнула София, бросаясь к ней и мгновенно обнимая её за подрагивающие плечи.

Хавса, оценив обстановку и заметив застывшего рядом Вольфа, в один миг превратилась в разъярённую тигрицу. Она сделала широкий шаг вперёд, закрывая собой плачущую Марьям, и со всей силы толкнула Дамиана ладонями в грудь, заставляя его покачнуться и отступить назад на своих классических туфлях.

— Убирайся отсюда, Вольф! — в ярости закричала Хавса прямо ему в лицо, и её глаза метали настоящие молнии. — Ты доволен?! Добился своего, ничтожество?! Ты растоптал её на паре, а теперь пришёл добивать?! Не смей больше никогда, слышишь, никогда к ней приближаться! Пошёл вон!

Дамиан даже не попытался огрызнуться или высокомерно вскинуть подбородок, как делал всегда. Его хвалёное эго было полностью уничтожено. Он бросил один-единственный, тяжёлый и полный удушающей боли взгляд на Марьям, которая прятала лицо на плече Софии , резко развернулся и стремительными, рваными шагами пошёл прочь по коридору, оставив девчонок одних. Он шёл к парковке, а в его голове непрерывным, страшным набатом стучали её признания: «Я осталась в этом аду только ради тебя... Я спасала твою шкуру...»

Наступило следующее утро. В главном холле университета жизнь снова била ключом, студенты шумно бегали между корпусами, обсуждая предстоящие тесты. Марьям вошла в здание вместе со своей нерушимой стеной — Софией и Хавсой. На ней был строгий темный хиджаб, а лицо казалось бледной, каменной маской. Ей было невыносимо, дико стыдно за свою вчерашнюю ночную истерику в коридоре. Она выдала ему свою самую сокровенную тайну, раскрыла свои чувства и показала слабость перед главным врагом. Проверенная временем гордость требовала немедленно выстроить новую, железобетонную оборону. Она была уверена, что сегодня Дамиан начнёт издеваться над её словами с двойной силой.

Дамиан стоял у высокого окна в окружении Леонардо. На нём был идеальный строгий костюм, светлые волосы безупречно уложены, а лицо выражало абсолютное, ледяное безразличие к окружающему миру.

Когда Марьям поравнялась с ним, Дамиан медленно повернул голову. Их глаза встретились всего на одну короткую секунду. Марьям затаила дыхание, готовая к удару.

Но Дамиан... Он повёл себя так, будто вчерашнего разговора вообще никогда не было. Будто он не слышал её криков, не видел её слёз и будто на все её рвущие душу слова ему было абсолютно, глубоко плевать. На его губах снова заиграла та самая привычная, невыносимо заносчивая и ледяная полуухмылка. Он высокомерно смерил её взглядом сверху вниз и цинично, на весь коридор бросил:
— Что, Нур? Пришла пересдавать свой позорный зачёт? Надеюсь, сегодня ты хотя бы выучила лаг ликвидности, а не будешь снова плавать у доски.

Раньше от этих слов Марьям вспыхнула бы от обиды. Но сегодня её карие глаза вспыхнули диким, опасным огнём чистой, концентрированной ненависти и гордости. Она поняла: его ледяное нутро невозможно изменить. «Какое же ты чудовище, Вольф...» — мысленно прошептала она.

Она картинно, с максимальным раздражением закатила глаза, гордо вздернула подбородок и просто прошла мимо него, задев его полы дорогого пиджака легким шлейфом лавандового запаха.

Дамиан проводил её взглядом. Внешне он идеально держал маску своего привычного, жестокого превосходства, и со стороны казалось, что ему действительно всё равно. Но под этой маской, в карманах его брюк, кулаки были сжаты до крови, а суставы побелели от бешеного, неконтролируемого напряжения. На его шее яростно запульсировала жилка. Он безбожно врал всему миру и самому себе. Он надел этот фальшивый холод только потому, что его удушающая вина и жгучий мужской стыд перед её святостью и добротой были слишком сильными. Он не знал, как защитить её и себя от этой правды, кроме как вернуться к их привычной, безопасной войне. Стены их личной, беспощадной ненависти и гордости выросли выше неба, и эта битва двух упрямых сердец вышла на новый, уничтожающий уровень.

Профессор Громов объявил десятиминутный перерыв перед пересдачей, и аудитория стремительно опустела. Марьям осталась у окна, судорожно сжимая в руках конспект. Вся её гордость, весь её изумрудный хиджаб и ровная осанка были лишь фасадом, за которым пряталась кровоточащая, израненная вчерашним признанием душа. То, как цинично Дамиан только что, при всех, прошелся по её «позорному зачету», выжигало её изнутри.

Вдруг дверь класса глухо захлопнулась изнутри. Посреди пустой аудитории, отрезая ей путь к выходу, выросла высокая фигура Вольфа. Он подошел к ней вплотную, чеканя каждый шаг своими классическими туфлями. Его бледное лицо со следами недавних синяков казалось каменным, а серо-стальные глаза смотрели на неё с леденящим, удушающим высокомерием. От него резко пахло цитрусовым парфюмом, и это присутствие заставило Марьям инстинктивно прижаться спиной к подоконнику.

— Слушай меня сюда, Нур, — его голос прозвучал тихо, но хлестко, как удар плети, разрывая тишину пустого класса. На его шее яростно запульсировала жилка. — Вчера в переходе ты устроила знатную истерику. Вывалила на меня кучу своих соплей про ночные слезы, молитвы и про то, что ты, оказывается, осталась в этом университете ради моей шкуры. Так вот, сейчас я скажу тебе это прямо в твое упрямое лицо, чтобы у тебя больше не было иллюзий.

Дамиан наклонился к ней еще ближе, так, что его тяжелый взгляд буквально пригвоздил её к месту. На его зашитых губах заиграла самая жестокая, ядовитая ухмылка:
— Мне глубоко, абсолютно плевать на всё, что ты там себе придумала и делала. Мне плевать на твои молитвы, на твои салфетки в переулке и на то, ради кого ты рвала свои заявления. Я тебя об этом не просил, Нур. Слышишь? Не просил! Мне не нужны твои жертвы и твоя фальшивая святость. Ты для меня как была никем, так и осталась. Твое существование меня не волнует. Так что сотри этот свой жалостливый взгляд, сдай зачет и проваливай с моего пути.

В эту самую секунду в груди Марьям словно заживо вырвали кусок плоти. Её сердце, которое всю неделю сгорало от пугающего страха за его жизнь, разбилось на мелкие, острые осколки, оставив после себя лишь глухую, леденящую пустоту. Каждое его слово ударило по её девичьему самолюбию и мусульманскому воспитанию сокрушительной, уничтожающей силой. Он растоптал её искреннее милосердие, посмеялся над её святыми чувствами и выставил её дурой за то, что она проявила к нему человеческое сострадание.

Марьям почувствовала, как к её глазам снова стремительно подступают горячие, обжигающие слезы обиды, но на этот раз она не стала закрывать лицо руками. Ей было слишком, невыносимо больно. Она сделала глубокий, рваный вдох и, глядя ему прямо в его холодные, пустые серо-стальные глаза, снова выговорилась, вкладывая в каждое слово всю свою накопившуюся, концентрированную ненависть и душевный надрыв:

— Какое же ты... бездушное, гнилое чудовище, Дамиан Вольф! — сорвавшимся на злой, прерывистый крик голосом выплюнула она ему прямо в лицо, и слезы крупными каплями покатились по её бледным щекам, пачкая ткань платка. — Ты прав! Ты абсолютно прав! Ты не просил меня! Это я оказалась последней, круглой дурой, когда решила, что под твоей маской пафосного ублюдка скрывается хоть что-то человеческое! Я проклинаю тот день, когда пожалела тебя в том переулке! Проклинаю каждую секунду, когда вытирала твою грязную кровь своими платками и молилась за твою ничтожную жизнь!

Она сделала шаг вперед, буквально упираясь пальцем в его твердую грудь, полностью наплевав на границы. Её трясло от бешеного бессилия и ярости, а голос срывался на глухой шепот, полный удушающей боли:
— Ты думаешь, ты сильный? Думаешь, ты победил, растоптав меня здесь?! Да ты трус, Дамиан! Обыкновенный, жалкий трус, который до смерти боится показаться слабым, и поэтому лает на каждого, кто протянул ему руку в темноте! Твое раздутое, убогое эго сожрет тебя заживо! Я осталась здесь, дура, думала, что поступаю по совести, не оставляя врага одного перед толпой... А ты просто растоптал мою душу. Ненавижу тебя! Слышишь меня?! Ненавижу всем сердцем! Больше никогда... никогда в своей жизни не смей даже дышать в мою сторону. Для меня Дамиана Вольфа больше не существует в природе. Ты мертв для меня!

Она резко, со всей силы оттолкнула его от себя. Его лицо в эту секунду из бледного превратилось в мертвенно-синее, а глаза расширились от дикого, неконтролируемого шока. Марьям выговорила ему всё, выплеснула всю свою раненую душу, рывком схватила сумку со стола и стремительными, гневными шагами вылетела из аудитории, с грохотом захлопнув за собой массивную дверь.

Дамиан так и остался стоять посреди пустого класса в оглушительной, звенящей тишине. Его кулаки в карманах брюк сжались до крови, суставы побелели, а на шее бешено запульсировала жилка. Он идеально сыграл роль жестокого циника, он сказал ей то, что должно было вернуть их к безопасной вражде. Но почему-то прямо сейчас, глядя на закрытую дверь, за которой скрылась плачущая Марьям, Дамиан чувствовал, что его собственное эго и его идеальный, выстроенный мир окончательно превратились в руины, оставляя его один на один с удушающей, смертельной виной, от которой больше не было спасения. Стены их личной вражды выросли выше неба, превратившись в монолитную железную крепость, и цена этой гордой войны оказалась слишком страшной для них обоих.

Марьям вылетела из аудитории, задыхаясь от слёз, и её лавандовый шлейф навсегда растворился в коридоре. Она сбежала из этого проклятого здания, пообещав себе, что Дамиан Вольф для неё больше не существует.

А Дамиан ещё несколько минут стоял посреди пустого класса. Слова Марьям прожгли в его бронебойном эго огромную, кровоточащую дыру. Он чувствовал, как удушающая вина затапливает горло, но его упрямая гордость всё ещё бунтовала. Внутренний хаос требовал выхода. Он не мог сидеть на парах, не мог видеть сочувствующий взгляд Леона. Ему нужно было остаться одному. Жестко бросив Леонардо, что он уходит, Дамиан быстрыми, размашистыми шагами направился к выходу из университета, на ходу натягивая тёмное пальто. Он решил снова прогулять, чтобы в одиночестве заглушить этот невыносимый шум в голове.

Он вышел на задний двор и пошёл по той самой глухой, безлюдной аллее, которая вела к дальней заброшенной парковке за старыми корпусами. Парковка была скрыта густыми кронами деревьев, и в этот предэкзаменационный час там не было ни одной живой души. Дамиан шёл, опустив голову, засунув руки в карманы. Его челюсти сжимались до скрежета от злости на самого себя.

Вдруг из-за кустов наперерез ему бесшумно выросла та самая банда старшекурсников. В этот раз их было не трое — их было пятеро. Лица парней были скрыты капюшонами, а в глазах горела дикая, беспощадная жестокость. Они вернулись, чтобы закончить то, что начали два дня назад. Вчерашний деканский выговор и угроза отчисления из-за жалобы Марьям окончательно лишили их рассудка — они во всем винили Вольфа.

— Что, Вольф, думал, папочка тебя отмазал? Думал, всё обошлось? — процедил вожак, крупный парень, вытаскивая из-за спины тяжелую деревянную арматуру.

Дамиан замер. Окружающий мир в одну секунду сузился до размеров этой грязной площадки. Его ребра, только-только начавшие затягиваться после первой драки, болезненно заныли. Но даже сейчас, лицом к лицу со смертельной опасностью, его аристократическое самолюбие не позволило ему проявить слабость. Он высокомерно вздернул подбородок и ледяным, режущим тоном бросил:
— Уйдите с дороги, пока я не вызвал охрану.

Но ответа не последовало. Вместо слов тяжелый, глухой удар деревянной палки сходу, со всей силы обрушился Дамиану прямо по затылку.

Удар был настолько мощным, что Вольф кубарем отлетел на асфальт, мгновенно теряя ориентацию в пространстве. Из рассеченной кожи на затылке тут же хлынула горячая, густая кровь, заливая его светлые волосы. Парни набросились на него со всех сторон, действуя слаженно и безжалостно. Они пришли не просто проучить его — они пришли избить его до полусмерти.

Кулаки и тяжелые ботинки градом посыпались на его беззащитное тело. Удар в лицо — и зашитая губа Дамиана мгновенно лопнула, тонкие медицинские нити порвались, и кровь хлынула из его рта, пачкая воротник рубашки. Еще один сокрушительный удар ботинком пришелся точно по тем самым сломанным ребрам. Раздался страшный, отчетливый хруст, и Дамиан дико, надрывно закричал от нечеловеческой, адской боли, хватая ртом воздух и задыхаясь.

— Получай, придурок. Это тебе за наши дипломы! За то, что из-за тебя нас выпирают из вуза! — яростно выкрикивал один из нападавших, нанося удар за ударом.

Дамиан попытался закрыть голову руками, его пальцы мелко дрожали, но еще один тяжелый удар арматуры пришелся прямо по его запястью. Локтевая кость не выдержала. Вольф глухо застонал, чувствуя, как его рука бессильно плетью упала в грязь. Окружающий мир окончательно потерял свои очертания. От сильнейшего сотрясения мозга голова закружилась с такой страшной, удушающей силой, что перед глазами воцарилась сплошная кровавая пелена.

Ещё удар в челюсть, ещё два жестоких удара тяжелыми ботинками по животу и в область почек. Дамиан больше не мог даже кричать. Из его разбитого носа и разорванного рта непрерывной струей текла алая кровь, смешиваясь с грязью на асфальте. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, абсолютно, полностью бессильный. Вся его былая гордость, пафос, миллионы отца и маска высокомерия были безжалостно уничтожены этими тяжелыми ударами. Его эго было раздавлено в порошок. Он умирал на этой грязной парковке, захлебываясь собственной кровью.

Парни, тяжело дыша, наконец остановились, брезгливо глядя на его изломанное, окровавленное и почти бездыханное тело. Вожак пнул его напоследок в бок, отчего Дамиан лишь слабо, прерывисто выдохнул.
— Всё, пошли отсюда. Пока нас кто то не увидел .

Они быстро, воровато оглядываясь, скрылись в густых кустах, и их шаги моментально затихли. Наступила гробовая, мертвая и леденящая тишина. Дамиан лежал на холодном сером асфальте, его пальцы едва заметно дрожали, а сознание медленно, капля за каплей, покидало его, унося в глухую, спасительную тьму. Под его головой стремительно разрасталась огромная багровая лужа крови. Его идеальный мир превратился в руины, и в этой страшной тишине он остался совершенно один, умирая на пороге того самого ада, который так самонадеянно обещал устроить Марьям.

Марьям уходила из университета, бережно прижимая к груди свои вещи. Шлейф её лавандового аромата медленно растворялся в душном коридоре, а за спиной оставались пустая аудитория и Дамиан Вольф со своим жестоким, растоптавшим её душу признанием. Ей было невыносимо, дико обидно, но внутри неё наконец-то наступила странная, холодная пустота. С этого самого момента Дамиана Вольфа для неё больше не существовало в природе. Он сам выжег последние остатки её человеческого сострадания, и её сердце окончательно закрылось на замок. Она выполнила свой долг, она пыталась помочь, но теперь её гордость и строгое мусульманское воспитание взяли верх. Марьям спокойно села в автобус и уехала домой, навсегда вычеркнув этого человека из своей реальности.

Тем временем на заброшенной парковке за старыми корпусами университета время словно остановилось. Дамиан лежал на холодном сером асфальте, истекая кровью, а сознание медленно покидало его тело, утягивая в глухую тьму.

Леон и Леонардо, которые забили тревогу сразу после того, как Дамиан в ярости покинул аудиторию, прочесывали каждый метр университетской территории. Леон предчувствовал, что после утренней травли и дикого разговора с Марьям друг может натворить глупостей. Когда они наконец свернули к старой парковке, Леон резко замер, и его лицо мгновенно потеряло все краски.

— Дамиан! — в диком ужасе закричал Леон, бросая свой рюкзак прямо в грязь.

Парни пулей подлетели к изломанному, окровавленному телу друга. Картинка перед ними была страшной: Дамиан лежал в луже собственной крови, его зашитая губа была разорвана, ребра снова сломаны, а из глубокой раны на затылке непрерывным потоком хлестал багрянец. Он едва дышал, хрипя и захлебываясь.

— Леонардо, быстро вызывай скорую! Скорую сюда, живо! — панически орал Леон, дрожащими руками пытаясь зажать рану на затылке Дамиана своей курткой. — Дамиан, бро, не вздумай отключаться! Слышишь меня?! Смотри на меня!

Леонардо с перекошенным от страха лицом уже кричал в трубку телефона, вызывая экстренные службы и полицию. Банда старшекурсников зашла слишком далеко — это было уже не просто рукоприкладство, это было покушение на убийство.

Медики приехали через рекордные семь минут. Дамиана в критическом состоянии, с тяжелейшей черепно-мозговой травмой, переломами ребер, конечностей и массивной потерей крови, экстренно госпитализировали в реанимацию элитной клиники. Его отец поднял на ноги лучших хирургов страны, но травмы были слишком серьезными. К вечеру того же дня Дамиан Вольф впал в глубокую, кому.

Прошла неделя. Целая неделя, которая для семьи Вольф превратилась в сущий, беспросветный ад. Дамиан лежал в реанимационном боксе, подключенный к десяткам пищащих приборов и аппарату искусственной вентиляции легких. Он находился в коме, балансируя на грани жизни и смерти, и врачи не давали никаких гарантий. Леон и Леонардо дежурили в больничном коридоре круглыми сутками, осунувшиеся и бледные от удушающего чувства вины.

В университете новость о коме Вольфа вызвала оглушительный шок. Студенты затихли, тех пятерых старшекурсников уже задержала полиция, и весь поток теперь со страхом обсуждал трагедию.

Но Марьям... Марьям уже было правда всё равно.

Для неё Дамиана Вольфа больше действительно не существовало. Стены её личной вражды и гордости превратились в абсолютную, непробиваемую ледяную стену безразличия. Она больше не плакала по ночам, её карие глаза больше не искали его светлую макушку у расписания, и её сахар в крови был в полной норме. Когда однокурсники в холле шепотом обсуждали, выживет ли Вольф или останется инвалидом, Марьям просто проходила мимо с высоко поднятой головой. Её лицо выражало полное, стерильное равнодушие.

Она спокойно сидела на лекциях, блестяще отвечала профессору Громову и готовилась к пересдаче своего кейса. София и Хавса были рядом, оберегая её покой. Марьям полностью выжгла из своего сердца всю ту прошлую жалость, ночные молитвы и страх за него. Дамиан сам просил оставить его в покое, сам кричал, что ему наплевать на её милосердие — и она исполнила его желание с абсолютной, пугающей точностью. В её реальности этого человека больше не было. Их общая война закончилась полным, ледяным безразличием с её стороны, и никакие больничные приборы Дамиана больше не могли пробить её железобетонную броню.

Прошла неделя, которая для всей семьи Вольф превратилась в сущий, беспросветный ад. Дамиан лежал в реанимационном боксе элитной клиники, подключенный к десяткам пищащих приборов и аппарату искусственной вентиляции легких. Он находился в глубокой коме, балансируя на грани жизни и смерти после жестокого нападения той банды, и врачи не давали абсолютно никаких гарантий. Леон и Леонардо дежурили в больничном коридоре круглыми сутками, осунувшиеся и бледные от удушающего чувства вины и страха за друга.

В университете эта новость вызвала оглушительный шок. Студенты притихли, тех пятерых старшекурсников уже задержала полиция, и весь поток теперь со страхом обсуждал трагедию.

Но Марьям... Марьям уже было правда всё равно.

Для неё Дамиана Вольфа больше действительно не существовало. Стены её личной вражды и гордости превратились в абсолютную, непробиваемую ледяную стену безразличия. Она больше не плакала по ночам, её карие глаза больше не искали его светлую макушку у расписания. Когда однокурсники в холле шепотом обсуждали, выживет ли Вольф, Марьям просто проходила мимо с высоко поднятой головой, демонстрируя полное, стерильное равнодушие. Она спокойно сидела на лекциях, блестяще отвечала профессору Громову и готовилась к пересдаче своего кейса. Она полностью выжгла из своего сердца всю ту прошлую жалость, ночные молитвы и страх за него. Дамиан сам просил оставить его в покое — и она исполнила его желание с абсолютной, пугающей точностью.

На восьмой день случилось то, во что врачи уже почти перестали верить. Приборы в реанимационной палате изменили свой ритм. Дамиан сделал первый самостоятельный, судорожный вдох, и его веки дрогнули. Медленно, преодолевая удушающую пелену комы и адскую боль во всем изломанном теле, он приоткрыл серо-стальные глаза.

Окружающий мир плыл, тусклый больничный свет резал зрачки. Рядом с кроватью тут же выросли фигуры врача и Леона, который подскочил со стула, едва сдерживая слезы облегчения.
— Вольф... Бро, ты очнулся! О Аллах, ты живой! — хрипло воскликнул Леон, хватая друга за правую, не сломанную руку. — Врачи, он пришел в себя!

Дамиан несколько минут просто молча хрипел, привыкая к трубкам и боли в забинтованных ребрах. Как только сознание окончательно вернулось к нему, его бледное, иссеченное свежими шрамами лицо сковала привычная каменная маска. Но в глубине его глаз, помимо его собственной воли, затаилось глухое, удушающее ожидание. Память упрямо вернула его в тот самый день. Он помнил свои жестокие слова в пустой аудитории. Помнил, как растоптал её душу и как она кричала ему в ответ, плача от обиды. Но сейчас, очнувшись после недели на грани смерти, его эго подсознательно искало глазами один конкретный изумрудный хиджаб. Он ждал, что она придет. Ждал, что её человеческое милосердие снова заставит её стоять у его постели.

Он повернул голову к Леону, и его голос, хриплый, сорванный трубками, прозвучал как безжизненный шелест:
— Нур... Она... приходила?

Леон мгновенно погрустнел, его плечи опустились, и он отвел взгляд в пол, не зная, как добить друга этой страшной правдой.
— Нет, Дамиан. Марьям не приходила. Ни разу за всю неделю. Она... она ведет себя так, будто тебя вообще нет. Спокойно ходит на пары, учится. Ей правда всё равно. Она вычеркнула тебя.

В эту самую секунду внутри Дамиана словно заживо вырвали последнюю струну. Его сердце, которое только что начало биться самостоятельно, пропустило тяжелый удар, а в груди разлилась мертвенная, леденящая пустота. Она не пришла. Гордая мусульманка выполнила свою клятву — он умер для неё. Его мужское самолюбие, его бронебойное эго, выжившее после пяти кастетов и арматуры, сейчас было окончательно, вдребезги уничтожено её идеальным, ледяным безразличием.

Внутри него в одну секунду поднялась дикая, защитная ярость. Ему было невыносимо, смертельно больно признать, что его жестокость навсегда отвернула её от него. И Дамиан, чтобы спасти остатки своего разрушенного самолюбия перед Леоном и самим собой, силой выдавил на свои зашитые губы самую циничную, холодную и ядовитую ухмылку. На его шее яростно запульсировала жилка.

— Ну и отлично, — ледяным, пропитанным могильным холодом и ядом тоном процедил он сквозь сжатые зубы, и его серые глаза превратились в два куска льда. — Мне глубоко, абсолютно наплевать на то, что она делает или не делает. Мне плевать на её отсутствие. Я не просил её приходить сюда, Леон, и уж точно не нуждаюсь в её жалости. Мне плевать на неё и на всё, что между нами было. Пусть катится к черту.

Леон удивленно и с грустью посмотрел на друга, понимая, что Вольф безбожно врет. Он видел, как побелели суставы Дамиана на простыне и как мелко задрожали его пальцы от дикого внутреннего напряжения.

Дамиан демонстративно отвернулся к больничному окну, закрывая глаза. Он идеально сыграл роль бездушного монстра, которому всё равно. Но под этой маской его удушающая вина, жгучий стыд и это страшное осознание того, что Марьям Нур больше никогда не посмотрит на него даже с раздражением, выжигали его изнутри дотла. Стены их личной вражды выросли выше неба, превратившись в монолитную, вечную железную крепость. Дамиан Вольф выжил, но в этой стерильной тишине палаты он отчетливо понимал, что в этой войне гордости упрямица одержала свою самую сокрушительную победу, оставив его один на один с руинами его собственной жизни.

Прошло ещё две недели. Дамиан Вольф окончательно выписался из элитной клиники. Его тело всё ещё ныло, напоминая о каждом ударе той банды, но его бешеное, упрямое эго больше не могло терпеть больничные стены. Он обязан был вернуться в университет, чтобы вернуть себе контроль, даже если каждый шаг приносил физическую муку.

Утро среды выдалось на редкость холодным и дождливым. Марьям стояла в главном холле университета возле высокого зеркала, аккуратно поправляя свой тёмный платок. Рядом, как обычно, крутились София и Хавса, бурно обсуждая приближающийся сложнейший экзамен профессора Громова. Марьям внешне оставалась абсолютно спокойной, её лицо напоминало бледную мраморную маску. Для неё Дамиана больше не существовало [💔]. За эти недели она выжгла из себя последние капли сострадания к нему.

Вдруг входные стеклянные двери университета с грохотом распахнулись. Огромный, гудящий холл в одно мгновение затих. Студенты начали испуганно переглядываться, расступаясь в стороны и образуя широкий живой коридор.

В холл вошёл Дамиан.

Марьям инстинктивно повернула голову и замерла, почувствовав, как внутри всё сжалось от привычной, леденящей злости. Он выглядел совсем иначе. Сильно похудевший, бледный, его безупречные светлые волосы были уложены так, чтобы скрыть шрамы на затылке, а на левой скуле всё ещё виднелся тонкий след от медицинского шва. Он был одет в дорогое чёрное пальто, но теперь в его правой руке была массивная трость с набалдашником из тёмного дерева. Из-за травмы ноги и сломанных рёбер он шёл медленнее обычного, тяжело опираясь на неё при каждом шаге. Сухой, чёткий стук его трости по кафельному полу гулким набатом разносился в гробовой тишине коридора.

В его фигуре не было слабости. Наоборот — его осанка была подчёркнуто ровной, а на лице застыло выражение такого арктического, высокомерного безразличия ко всему миру, что студенты инстинктивно пятились назад от страха. Он вернулся как жестокий хозяин, а не как жертва. Леон и Леонардо шли чуть позади, хмуро поглядывая по сторонам.

Дамиан шёл по центральной аллее холла и, поравнявшись с зеркалом, у которого стояла Марьям, резко повернул голову. Его серо-стальной, режущий взгляд в упор вонзился в её изумрудный хиджаб.

Они встретились глазами всего на одну короткую секунду. Дамиан смотрел на неё с таким леденящим, уничтожающим презрением, словно перед ним стояло пустое место, прозрачный воздух. Он безумно, до зубовного скрежета ненавидел её за то, что она бросила его на парковке в крови и ни разу не пришла в больницу. Его уязвлённое мужское самолюбие требовало показать ей, что ему абсолютно, глубоко наплевать на её существование.

Марьям не отвела взгляда. Она упрямо вздернула подбородок, смерив его бледное лицо ледяным, пропитанным чистым презрением взором, и картинно, с максимальным раздражением закатила свои красивые карие глаза. Она всем своим видом демонстрировала, что Дамиан Вольф для неё мёртв.

Дамиан сухо, ядовито усмехнулся своими разбитыми губами, даже не замедлив шаг, и демонстративно прошёл мимо неё, задев полы её одежды шлейфом своего резкого цитрусового парфюма.

Спустя полчаса этот негласный раунд их войны получил неожиданное и сокрушительное продолжение. В лекционной аудитории, где собрался весь поток, за кафедрой стоял профессор Громов. Он сурово окинул взглядом притихших студентов, задержавшись на третьем ряду, где сидели Марьям с подругами, и на заднем ряду, где Дамиан опирался руками на свою трость.

— Итак, уважаемые коллеги, — громко, со стуком опуская ладонь на стол, объявил Громов. — Зачетная неделя окончена, и впереди у нас финальный экзамен повышенной сложности. И у меня для вас важная новость. По распоряжению деканата, все ваши индивидуальные кейсы и аннулирования совместных работ отменяются.

Марьям вздрогнула, а Дамиан резко выпрямился на своем месте, нахмурившись.

— Университет — это место, где вы обязаны учиться командной работе, несмотря на личные амбиции и склоки, — жёстко продолжил профессор, глядя прямо на Дамиана и Марьям. — Студентка Нур и студент Вольф. Вы вернётесь к своей первоначальной паре. Вы обязаны сдать один общий, сложнейший комплексный экзамен на двоих. Система простая: если завалится один — автоматический неуд получают оба, без права пересдачи в этом семестре. Чтобы вы подготовились идеально, после пар вы обязаны остаться в этой аудитории наедине и проработать все скрытые ловушки макроэкономического анализа. Ключ у методиста. Всё, лекция окончена.

По аудитории пронёсся испуганный, удушающий шёпот однокурсников. София и Хавса в ужасе закрыли рты ладонями, а Леон позади Дамиана тяжело вздохнул, понимая, что профессор Громов сознательно устроил им ловушку, чтобы заставить их прекратить эту войну.

Марьям почувствовала, как к её горлу подкатывает горячий ком чистой ярости и обиды. «О Аллах, только не это... — мысленно кричала она, чувствуя, как руки начинают мелко дрожать от злости. — Снова с ним? Наедине в запертом кабинете после всего, что он мне наговорил?!» Её сердце разбилось ещё в прошлый понедельник, и возвращаться в этот ад она была не готова.

Дамиан сидел бледный как смерть, его кулаки на набалдашнике трости сжались до белизны суставов, а на шее яростно запульсировала жилка. Его бронебойное эго горело от гнева. Остаться с ней один на один в пустой комнате, зная её страшную тайну и чувствуя удушающую вину за свою прошлую жестокость — это было для него самым страшным наказанием.

Студенты спешно покинули аудиторию. София и Хавса хотели остаться, но староста потока буквально силой выставил их за дверь, подчиняясь приказу профессора. Массивная дверь класса глухо захлопнулась, и ключ повернулся в замочной скважине с противоположной стороны.

Марьям и Дамиан остались в огромной, пустой аудитории совершенно одни. За окнами шумел сильный ливень, крупные капли дождя лениво стекали по стеклу, создавая гнетущую, давящую атмосферу. Между ними в одну секунду воцарилась гробовая, звенящая тишина, в которой был отчетливо слышен рваный ритм их дыхания. Стены их личной вражды выросли выше неба, превратившись в монолитную железобетонную цитадель. И эта новая, запертая битва гордости двух упрямых сердец была готова взорваться в любую секунду.

Звук повернувшегося в замке ключа прозвучал в гробовой тишине пустой аудитории как выстрел. Марьям продолжала неподвижно сидеть за своей партой на третьем ряду, намертво вцепившись пальцами в края раскрытой тетради. Вся её недавняя холодная маска безразличия трещала по швам. Ей было невыносимо, дико находиться здесь, в одном замкнутом пространстве с человеком, который так безжалостно растоптал её душу в их прошлый разговор.

Позади раздался сухой, тяжелый стук деревянной трости. Дамиан медленно, превозмогая сильную боль в сломанных ребрах, поднялся со своего места на заднем ряду. Каждое движение давалось ему с колоссальным трудом, лицо было мертвенно-бледным, а на зашитых губах застыла гримаса страдания, которую он отчаянно пытался скрыть за привычным высокомерием. Он медленно пошел по проходу между рядами, тяжело опираясь на трость при каждом шаге. Этот ритмичный, давящий звук приближался к ней, заставляя сердце Марьям панически биться в самом горле.

Дамиан подошел к её парте вплотную и со стуком опустил на деревянную поверхность свой кожаный блокнот. Он навис над ней всей своей высокой фигурой, тяжело дыша, а его серо-стальные глаза превратились в две ледяные щелки, налитые чистой, концентрированной ненавистью. От него резко пахло цитрусовым парфюмом, смешанным с горьким запахом больничных антисептиков.

— Ну что, Нур? — цинично, со скрытым ядом процедил он ей прямо в лицо. Его хриплый, сорванный после комы голос прозвучал хлестко, как удар бича. — Смотрю, твой хваленый гордый вид куда-то испарился? Вселенная снова сыграла с тобой злую шутку. Ты так отчаянно бегала в деканат, чтобы аннулировать нашу пару, а в итоге профессор Громов запер нас здесь, как двух собак. Приятно снова оказаться в одном капкане со мной?

Марьям резко, рывком поднялась со своего места, не желая смотреть на него снизу вверх. Её карие глаза вспыхнули диким, опасным огнем праведного гнева и упрямой гордости. Вся её ночная жалость, весь тот липкий кошмар, в котором она видела его умирающим в крови, сейчас окончательно превратились в ледяной пепел перед лицом его невыносимой, непробиваемой заносчивости.

— Заткнись, Вольф! — сорвавшимся на яростный, злой шепот голосом выплюнула она ему прямо в лицо, сузив глаза от ненависти. Её трясло от бешеного бессилия. — Не смей открывать свой рот и издеваться надо мной! Я сама до глубины души проклинаю тот день, когда профессор Громов вписал наши имена в один список! Если бы не этот дурацкий регламент университета, я бы близко к тебе не подошла! Ты мне противен со своими миллионами, своими шрамами и своим гнилым, эгоистичным нутром!

Дамиан сделал полшага вперед, сокращая и без того опасное расстояние между ними до минимума. Его кулак на набалдашнике трости сжался до белизны суставов, а на бледной шее яростно запульсировала жилка. Внутри него бушевал пожар уязвленного мужского самолюбия. Он слишком хорошо помнил, как она бросила его на парковке в крови и ни разу не пришла в больницу, оставив его один на один с удушающим позором.

— Проклинаешь?! — накричал он на неё в ответ, и его голос сорвался на глухой, яростный рык, эхом разносясь по пустой аудитории. — Да это я проклинаю ту секунду, когда связался с тобой, упрямая тварь! Ты устроила мне ад в деканате, заставила весь университет считать меня монстром, а теперь строишь из себя невинную жертву?! Я же сказал тебе еще в понедельник: мне глубоко, абсолютно плевать на все твои молитвы, на твои слезы и на то, ради чего ты здесь осталась. Ты для меня — пустое место! И если этот старик Громов думает, что я буду сидеть с тобой за одной партой и вытягивать твои убогие, жалкие знания по биохимии, то он глубоко ошибается!

— Мои знания убогие?! — Марьям со всей силы ударила ладонями по столу, переходя на настоящий крик. Слезы горячей, невыносимой обиды снова готовы были хлынуть из её глаз, но она упрямо сдерживала их, до боли кусая губы. — Да ты сам вчера плавал у доски, Вольф! Ты забрал мои баллы только потому, что умеешь нагло врать и пользоваться чужой слабостью! Ты бессердечный, самовлюбленный чурбан! Ты накричал на меня, ты растоптал мою душу, когда я пыталась быть человеком. Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу всем сердцем! Ты — самое худшее, что случалось в моей жизни!

Они кричали друг на друга на повышенных тонах, выплескивая всю ту лавину накопившейся боли, удушающего стыда и взаимных обид, которая сжигала их изнутри все эти недели. Воздух в запертой аудитории казался раскаленным, а за окнами продолжал беспощадно бить по стеклам тяжелый, серый ливень. Это был самый жестокий, самый грязный и честный скандал за всю историю их вражды. Стены их личной ненависти выросли до небес, превращаясь в монолитную железную крепость.

Дамиан тяжело дышал, его лицо было перекошено от дикой ярости и физической боли в сломанных ребрах, но он продолжал сверлить её своим режущим, серо-стальным взглядом, уничтожая её остатки самообладания.

Марьям внезапно замолчала на полуслове. Весь её гневный запал в одну секунду испарился, уступая место леденящему, удушающему осознанию. Она опустила взгляд на раскрытые чертежи макроэкономического анализа, которые лежали перед ней на парте. Строчки формул Громова, сложные переплетения графиков инфляционных ожиданий и лагов ликвидности — всё это вдруг показалось ей огромной, непреодолимой и чужой стеной.

Из-за этого непрекращающегося, дикого стресса, из-за ночных кошмаров, из-за того, что её мозг был полностью заблокирован этой бесконечной войной с Вольфом, она вдруг с ужасом поняла... Она ничего не соображает. В её голове была абсолютная, звенящая пустота. Она не помнила ни одной формулы, которую они должны были защищать вместе.

Марьям медленно сделала шаг назад, и её лицо стало белее больничной простыни. Силы окончательно оставили её. Она поняла, что в таком разобранном, уничтоженном состоянии, запертая в одном кабинете со своим главным врагом, который ежесекундно исходит ядом, она просто физически не сможет сдать этот комплексный тест. Она провалила прошлый зачет у доски, а теперь... теперь она с треском, окончательно провалит и этот экзамен повышенной сложности. И этот провал аннулирует весь её семестр, разрушит её будущее и вышвырнет её из университета под торжествующий взгляд Дамиана Вольфа. Гордость была сломлена, маски сорваны, и упрямая Нур впервые в жизни оказалась абсолютно бессильна перед лицом надвигающейся катастрофы.

Дамиан тяжело дышал, глядя на то, как Марьям резко замолчала. Его серо-стальной взгляд по-прежнему колол льдом, но в глубине зрачков промелькнуло мимолётное замешательство — он увидел, как она побледнела. Вся её недавняя воинственность испарилась, уступив место удушающему отчаянию. Марьям стояла, безвольно опустив руки, и смотрела на графики.

Она поняла, что проиграла самой себе. Этот экзамен с его ловушками и формулами казался теперь недостижимой вершиной. Из-за Дамиана, из-за его криков, из-за предчувствий и кошмаров её мозг окончательно отключился. Зачет был провален, а теперь и этот экзамен утянет её на самое дно.

— Что, Нур? — уже тише, но всё так же язвительно процедил Дамиан, опираясь на свою трость. — Напор закончился? Твое упрямство наконец-то наткнулось на реальность?

Марьям не ответила. Ей было слишком, невыносимо больно. Она лишь судорожно сгребла свои тетради со стола, запихнула их в сумку и, не говоря ни слова, быстрыми шагами направилась к выходу. Стены аудитории давили на неё. К счастью, в этот момент замок на двери щелкнул — методист открыла аудиторию. Марьям практически выбежала в коридор, оставив Дамиана стоять посреди пустого класса. Они закончили этот страшный разговор. Разбежались в разные стороны, как чужие люди, унося с собой руины своих разбитых сердец и новую порцию удушающей ненависти .

Вечер в доме семьи Нур выдался тихим. Дождь за окном продолжал лениво барабанить по стеклам, смывая остатки тяжелого дня. Марьям сидела на полу в своей комнате, прижавшись спиной к кровати. На ней был простой домашний платок, лицо оставалось бледным, а красивые карие глаза выглядели абсолютно потухшими. Сил плакать больше не было — внутри осталась только выжженная пустыня и жгучий девичий стыд перед самой собой за свою минутную слабость.

Дверь в комнату тихо приоткрылась. В щель заглянула её младшая сестра, одиннадцатилетняя Зайнап. Она держала в руках кружку с теплым молоком и медом, которую ей дала мама. Зайнап аккуратно, стараясь не шуметь, зашла в комнату, поставила кружку на журнальный столик и присела на ковер прямо рядом с сестрой, преданно заглядывая ей в лицо.

— Марьям... — тихо, бережно позвала Зайнап, касаясь её ладони. — Мама сказала принести тебе молоко. Ты опять ничего не ела. У тебя снова... сахар?

Марьям медленно повернула голову к младшей сестре. Присутствие маленькой Зайнап, её чистый, невинный взгляд и искренняя забота сорвали последний замок с её израненной души. Вся та броня, вся та ледяная гордость, которой она защищалась в университете от Дамиана, здесь, перед сестрой, окончательно рухнула.

Марьям обняла свои колени, опустила на них голову и тихо, сорвавшимся от глухой боли голосом выговорилась младшей сестре:

— Зайнап... Если бы ты знала, как я устала, — со слезами, снова подступившими к глазам, прошептала она в полумрак комнаты. — Я так нечеловечески, дико устала от всего этого...

Зайнап испуганно придвинулась ближе, обнимая старшую сестру своими маленькими ручками.
— Из-за учебы, Марьям? Из-за этих глупых экзаменов?

— Если бы только из-за них, Зайнап... — Марьям тяжело, надрывно вздохнула, чувствуя, как сердце внутри грудной клетки разрывается на части . — Я устала от этой вечной, удушающей борьбы. Устала каждый день приходить туда и натягивать эту маску, делать вид, что мне всё равно, когда внутри всё горит от обиды. Устала от того, что человек, ради которого я... ради которого я осталась там, которого спасала в том переулке, теперь каждый день топчет мою гордость. Он кричит на меня, обвиняет во лжи и говорит, что ему наплевать на мои молитвы и мои слезы. Он считает меня убогой и жалкой.

Она подняла глаза, полные соленых слез, и посмотрела на сестру с невыносимой, взрослой мукой.
— Зайнап, я ведь мусульманка. Меня учили скромности, учили прощать и быть милосердной. Я пожалела его, когда он умирал в крови. Я спасала его шкуру, перешагнув через свой девичий стыд! А он... он просто уничтожает меня за мою доброту. Мое сердце разбилось, Зайнап. Я ничего не помню перед этим экзаменом, у меня в голове пустота. Я провалю его, я знаю, что провалю. Я просто больше не могу дышать с ним в одном здании. Я так сильно устала ненавидеть...

Марьям уткнулась лицом в плечо маленькой Зайнап и тихо, надрывно заплакала, выплескивая всю ту лавину накопившейся за день боли и разочарования. Зайнап крепко прижималась к старшей сестре, ласково гладила её по плечу и тихо шептала:
— Тише, Марьям, тише... Всё обязательно будет хорошо. Аллах всё видит. Он накажет его за твои слезы. Ты сильная, ты справишься, я знаю...

Маленькая сестра преданно утешала её в этой звенящей ночной тишине, а Марьям глотала слезы, отчетливо понимая, что завтра утром ей придется снова вернуться в тот ад, который Дамиан Вольф пообещал ей устроить. Стены их личной вражды были нерушимы, и цена этой гордой войны оказалась для её разбитого сердца слишком страшной и неподъемной .

Всю ночь Марьям не могла уснуть. Слова Дамиана, его леденящий голос и её собственный срыв перед маленькой Зайнап не давали покоя. Чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущих мыслей и пустоты в голове перед экзаменом, она подошла к книжной полке. Учебники по макроэкономике сейчас вызывали лишь тошноту, поэтому её рука инстинктивно потянулась к старой художественной книге, которую ей когда-то подарила София.

Она села на подоконник, поджав под себя ноги. За окном всё так же монотонно шумел ночной ливень. Марьям открыла случайную страницу и принялась вчитываться в строчки, надеясь заглушить собственный внутренний крик.

И вдруг её взгляд замер на одной из глав. На страницах романа с удивительной, пугающей точностью описывались отношения двух главных героев. Автор рассказывал про такую же чистую, концентрированную и удушающую ненависть, какая сейчас выжигала всё живое между Марьям и Дамианом Вольфом. Герои той книги точно так же, как и они, годами вели беспощадную войну гордости, ранили друг друга ядовитыми словами, прятались за ледяными масками безразличия и выстраивали вокруг себя железобетонные стены недоверия. Героиня романа точно так же сгорала от жгучего стыда и обиды после каждого столкновения со своим врагом.

Марьям бегло, затаив дыхание, перелистывала страницы дальше, и её сердце внутри грудной клетки забилось в каком-то рваном, паническом ритме. Автор описывал, как эта многолетняя, яростная вражда постепенно, капля за каплей, начала менять свою форму. Как за этой ослепляющей ненавистью, за каждым злым криком и зажатым кулаком на самом деле всегда скрывался дикий, неконтролируемый интерес друг к другу. Герои книги были настолько прочно и намертво связаны этой войной, что в конце концов их маски разбились вдребезги. И на руинах этой сокрушительной ненависти внезапно, словно лесной пожар, родилась огромная, сумасшедшая и всепоглощающая любовь. Любовь, которая заставила их переступить через гордость и стать спасением друг для друга в этой темноте.

Марьям со стуком закрыла книгу, чувствуя, как к её бледным щекам от жгучего девичьего стыда прилила горячая кровь. Её ладони, держащие обложку, мелко задрожали.

— Нет... О Аллах, нет... Это бред... — сорвавшимся, испуганным полушёпотом произнесла она в пустую комнату, пряча лицо в ладонях. — Это просто глупый роман. У нас всё совершенно иначе.

Она панически испугалась этой параллели. Мысль о том, что её собственная, рвущая душу ненависть к Дамиану — к этому высокомерному эгоисту, который накричал на неё и растоптал её милосердие — может оказаться началом чего-то подобного, привела её в ужас. Её строгое мусульманское воспитание и упрямая гордость бунтовали против этой книжной логики. Она ведь искренне презирала его. Она спасала его из чистого человеческого долга веры, а не из-за каких-то там глупых чувств!

Но как бы Марьям ни пыталась обмануть саму себя, строчки из романа намертво въелись в её подсознание. Перед глазами навязчивой кинолентой снова всплыл его бледный, иссеченный синяками профиль, его серо-стальной взгляд у доски и то, как сильно тряслись его пальцы на трости, когда он кричал на неё в пустой аудитории. Внутри неё разлилась странная, пугающая и непривычная тишина, а сердце глухо выстукивало рваный ритм, категорически отказываясь соглашаться с её оборонительной злостью. Стены их личной, беспощадной войны по-прежнему высились до небес, но эта ночь окончательно лишила её покоя перед завтрашним утренним экзаменом.

Марьям со стуком закрыла книгу, отложив её на край подоконника. Вся эта книжная история про любовь, родившуюся из ненависти, казалась её строгому мусульманскому воспитанию нелепой, пугающей выдумкой. Её щёки горели от жгучего девичьего стыда. Она заставила себя лечь в постель, накрылась с головой тяжёлым одеялом и приказала своему измученному разуму полностью отключиться.

Но едва часы пробили три часа ночи, Марьям снова провалилась в глубокий, липкий и удушающий кошмар.

Ей снился всё тот же пустой, заброшенный двор за старыми университетскими корпусами. На улице стояла неестественная, звенящая тишина, а серое небо над головой казалось свинцовым, давящим на плечи. Марьям шла по асфальту, кутаясь в пальто, как вдруг впереди раздался громкий, оглушительный хлопок.

Она бросилась вперёд и замерла от дикого, пронзительного ужаса. Возле кирпичной стены стоял Дамиан. Он тяжело опирался на свою деревянную трость, его безупречный костюм был в грязи, а бледное лицо со шрамами выражало полную беспомощность. А прямо перед ним стояла та самая банда старшекурсников. Но в этот раз в руках у их вожака была не деревянная арматура.

В его руке тускло блеснул воронёный металл настоящего пистолета.

— Получай, Вольф! — яростно выкрикнул парень, направляя оружие прямо в грудь Дамиану. — Из-за тебя наши жизни разрушены!

Марьям хотела закричать, хотела позвать на помощь Леона, но её собственный голос намертво застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Она порывисто рванулась вперёд, пытаясь закрыть Дамиана собой, своим изумрудным хиджабом, но её ноги словно приросли к серому асфальту.

Раздался страшный, раскатистый выстрел. Звук разорвал тишину сна, эхом ударяя по кирпичным стенам.

Марьям в ужасе зажмурилась, а когда открыла глаза, её сердце внутри грудной клетки пропустило тяжёлый удар. Дамиан медленно, словно в замедленной съёмке, выпустил из рук трость. Она со стуком покатилась по земле. Белая ткань его рубашки прямо в области сердца стремительно пропитывалась горячей, багровой кровью. Он пошатнулся, его серо-стальные глаза, лишённые прежнего льда и высокомерия, в упор вонзились в неё с немой, предсмертной мукой. Из его разорванного рта хлынула алая струя, и он тихо, едва слышно прошептал: «Марьям... Твоя гордость... Твоя жалоба убила меня». После чего его тело бессильно рухнуло на холодную землю, затихая навсегда.

— Дамиан, нет!!! О Аллах, нет!!! — с диким, пронзительным криком Марьям резко сорвалась с постели, садясь на кровати.

Вся её комната была погружена в ночную темноту. Сердце колотилось в самом горле в безумном, рваном ритме, а дыхание вырывалось из груди частыми, прерывистыми вдохами. Всё её тело было покрыто ледяным, липким потом, а по бледным щекам катились настоящие, обжигающие слёзы обиды и дикого страха. Марьям сильно трясло, она прижала ладони к лицу, глотая соленые капли.

Этот страшный сон окончательно уничтожил её душевный покой перед утренним экзаменом. Сидя в темноте ночи, упрямая Нур с удушающим ужасом поняла, что этот парень, её злейший, самый высокомерный враг, занял в её подсознании абсолютно всё пространство. Её сердце разрывалось от боли и неизвестности. Ненависть никуда не делась, она всё так же прочно стояла между ними, но этот кошмарный выстрел доказал ей, что цена их гордой войны слишком высока, и вычеркнуть его из мыслей у неё никогда не получится.

В особняке семьи Вольф в этот предрассветный час тоже царила мертвая, гнетущая тишина. В просторной комнате Дамиана было темно, лишь бледный свет уличных фонарей сквозь пелену непрекращающегося ливня пробивался в панорамное окно, отбрасывая длинные, зловещие тени на паркет.

Дамиан не спал. Он сидел на краю своей широкой кровати, опустив голову и запустив пальцы в светлые, растрепанные волосы. На нём были только свободные домашние брюки, а грудь и ребра по-прежнему туго стягивали белые медицинские бинты. Каждое прерывистое дыхание давалось ему с острой, глухой физической болью, но та ментальная, рвущая душу буря, что бушевала внутри его сознания, была в тысячу раз сильнее и невыносимее.

Он мучился от жестокой бессонницы. Стоило ему на секунду прикрыть веки, как темнота перед глазами мгновенно взрывалась обрывками вчерашнего страшного скандала в запертой аудитории. В ушах непрерывным, удушающим набатом звенел сорвавшийся на злой крик голос Марьям: «Проклинаю каждую секунду, когда вытирала твою грязную кровь своими платками и молилась за твою ничтожную жизнь! Ты просто растоптал мою душу!».

Дамиан судорожно, со стоном сглотнул вставший в горле ком. Он поднял взгляд и посмотрел на свои ладони, лежащие на коленях. Его пальцы едва заметно, мелко дрожали от дикого внутреннего напряжения.

Всю свою жизнь он идеально играл роль холодного, расчетливого циника. Его аристократическое самолюбие и бронебойное, высокомерное эго всегда служили ему надежной защитой от любых внешних потрясений. И вчера, когда он в пустом классе нагло выплюнул ей в лицо свои жестокие слова о том, что ему наплевать на её слезы, молитвы и салфетки в переулке, он был уверен, что поступает правильно. Он пытался силой вернуть их к прежней, безопасной и понятной вражде. Он безумно боялся признаться самому себе, насколько сильно уязвимое, милосердное присутствие этой мусульманской девчонки выбивает его из колеи и лишает контроля.

Но сейчас, в звенящей тишине ночи, обманывать себя больше не получалось. Его идеальный, выстроенный мир окончательно превратился в руины. Дамиана Вольфа до глубины души, до удушающего скрежета зубов затапливало новое, пугающе огромное чувство всепоглощающей вины и жгучего мужского стыда перед ней.

Он вспомнил, как она горько плакала у окна, как дрожали её хрупкие плечи под изумрудным хиджабом и сколько неподдельной, страшной боли было в её карих глазах. Она пожертвовала своей гордостью, переступила через строгие религиозные запреты своего воспитания и девичий стыд, чтобы не оставлять его умирать в грязи перед разъяренной толпой. Она спасала его шкуру, молилась за его здоровье, когда он ждал приговора от онколога. А он... он вернулся, нацепил свою маску превосходства и просто безжалостно, в пух и прах растоптал её искреннее человеческое сострадание. Он обошелся с ней как монстр.

— Идиот.. — глухо, со скрытой яростью процедил Дамиан в пустоту темной комнаты, с силой сжав кулаки до белизны суставов. На его шее яростно запульсировала жилка.

Вчера на прощание Марьям со злостью выкрикнула, что Дамиана Вольфа для неё больше не существует в природе, что он мертв для неё. И эта её фраза, полная леденящей, железобетонной ненависти, сейчас пугала его сильнее, чем кастеты и арматура той банды старшекурсников. Он понимал, что своим ядом навсегда выжег в её сердце любые капли тепла, оставив между ними только мертвую, непробиваемую цитадель вражды.

Дамиан медленно поднялся с кровати, превозмогая боль, взял свою деревянную трость и подошел к окну. За стеклом беспощадно бушевал ливень, капли дождя лениво стекали вниз, отражая неоновые огни спящего города. Он смотрел в эту темноту и отчетливо понимал: через несколько часов наступит утро, и им обоим придется вернуться в университет на тот самый сложнейший комплексный экзамен профессора Громова. Экзамен, который Марьям из-за его криков и предэкзаменационного стресса была готова с треском провалить.

Дамиан сжал набалдашник трости так, что суставы хрустнули. Его эго бунтовало, но внутри него впервые за все два года их знакомства созрело твердое, непреклонное решение. Ненависть никуда не делась, она всё так же прочно стояла между ними, как щит, но Дамиан Вольф поклялся себе в эту ночь, что на сегодняшнем экзамене он сделает абсолютно всё, переступит через любую гордость, но не позволит упрямой Нур проиграть и уничтожить свое будущее из-за его собственной слепой жестокости. Война продолжалась, но правила в ней теперь диктовала его удушающая вина.

Утро экзамена по макроэкономике встретило университет не только проливным дождём, но и небывалым ажиотажем. Именно сегодня на стадионе вуза должен был состояться финальный сложный матч сезона, из-за чего коридоры гудели вдвойне. Студенты разрывались между паникой перед профессором Громовым и желанием успеть на трибуны. Для Дамиана этот день был важен вдвойне: как капитан, он был обязан вывести команду на поле, несмотря на перебинтованные рёбра и трость, но сначала ему предстояло выдержать главный бой в экзаменационной аудитории.

Марьям вошла в холл бледная, с тёмными кругами под глазами после ужасного ночного кошмара, где в Дамиана стреляли. Её карие глаза косились на заполняющийся стадион за окном, а внутри всё сжималось от удушающей паники. В голове была абсолютная пустота. Она была уверена, что с треском провалит этот комплексный тест.

Когда двери кабинета распахнулись, профессор Громов строго вызвал их пару первыми. Марьям села за стол, её пальцы на бледной ладони мелко дрожали, а Дамиан, тяжело опираясь на деревянную трость, сел рядом. От него по-прежнему пахло цитрусовым парфюмом, но его серо-стальной взгляд больше не колол ядом. Он помнил свою ночную клятву — вытащить её оценку любой ценой, искупая удушающую вину.

Профессор выдал им сложнейший кейс. Марьям посмотрела на бланки, и формулы окончательно закружились перед глазами, превращаясь в размытые пятна. Приступ гипогликемии от дикого стресса подступал к горлу. Она бессильно опустила ручку, понимая, что это конец. Провал.

Но Дамиан сработал молниеносно. Он резко, со стуком придвинул её черновик к себе, перехватывая инициативу. Его зашитая губа упрямо сжалась. Он начал писать формулы за двоих с бешеной скоростью, ломая грифель карандаша. Когда Громов поднял глаза, Дамиан, превозмогая физическую боль в рёбрах, заговорил твёрдо, уверенно, выстраивая безупречную защиту их общего анализа. Марьям лишь молча сидела рядом, сгорая от жгучего девичьего стыда перед его вынужденным спасением, но её сердце разбивалось от понимания, что её враг сейчас отдаёт свои последние силы, чтобы уберечь её будущее.

— Отлично, Вольф. Нур, ваши дополнения? — строго спросил профессор.
Марьям с трудом выдавила из себя пару зазубренных фраз, её голос дрожал. Громов внимательно посмотрел на них, тяжело вздохнул и выставил в зачётки высший балл.
— Свободны. Бегите на свой стадион, Вольф, вас там заждались.

Едва они вышли в пустой коридор, Марьям резко остановилась, прижав зачётку к груди как единственный защитный щит. Её карие глаза блестели от подступивших слёз обиды и злости на саму себя. Она ненавидела его за эту вынужденную помощь.

— Зачем, Дамиан?.. — сорвавшимся на яростный шёпот голосом выплюнула она ему прямо в лицо. — Зачем ты это сделал после всего, что наговорил?! Мне не нужны были твои баллы!

Дамиан замер, тяжело опираясь на трость. На его бледном лице не было прежней ленивой полуухмылки. Его серые глаза смотрели на неё с глухой, удушающей мукой.
— Я сделал это ради своего зачёта, Нур. Мне плевать на твои слёзы, я просто не хотел терять семестр из-за твоей пустоты в голове, — ледяным, насквозь фальшивым тоном процедил он, хотя его пальцы на трости сжались до белизны. Он снова спрятался за маску безразличия, потому что жгучий мужской стыд перед её разбитым сердцем выжигал его изнутри.

Марьям лишь горько, цинично усмехнулась, развернулась на каблуках и летящим шагом поспешила к выходу, поправляя свой тёмный хиджаб. Дамиан проводил её тяжелым взглядом, а затем, стиснув зубы от боли, направился в раздевалку стадиона.

На футбольном поле бушевал настоящий ад. Трибуны ревели от восторга и напряжения — шёл второй тайм сложнейшего финала против сборной Нефтяного Института. Счёт на табло замер на отметке 2:2, до конца матча оставалось всего десять минут, а соперники играли грязно, жёстко и шли напролом.

Дамиан стоял на бровке поля. Он скинул пальто и трость, оставшись в капитанской форме, но его рёбра были намертво стянуты медицинским корсетом. Тренер кричал ему, что выпускать его на поле в таком состоянии — это безумие, но Дамиан никого не слушал. Его эго требовало этой победы. Ему нужно было заглушить удушающий крик вины в физической боли.

— Я выхожу, — жёстко бросил Дамиан, и его серо-стальной взгляд потемнел от ярости.

Он выбежал на зелёный газон под оглушительный рёв трибун. Леон, игравший в полузащите, испуганно округлил глаза, но Дамиан лишь злобно прикрикнул на него, занимая позицию нападающего.

Марьям вместе с Софией и Хавсой сидела на верхнем ряду трибун. Она искренне клялась себе, что не придёт сюда, но её плохой ночной сон про выстрел и дикая, пугающая тревога силой привели её на этот стадион. Она затаила дыхание, впившись взглядом в его бледную фигуру на поле. Её пальцы судорожно сжимали края изумрудного хиджаба, а сердце колотилось в самом горле.

Игра возобновилась с новой, сокрушительной силой. На девяностой минуте матча Леон сделал точную, красивую передачу верхом прямо в штрафную зону соперника. Дамиан рванулся вперёд, обходя защитников, выпрыгнул в высоком, красивом прыжке и нанёс мощнейший удар головой точно в верхний угол ворот. Гол! 3:2! Стадион буквально взорвался от безумного крика радости.

Но в следующую же секунду случилось страшное. Защитник соперника, не успевая заблокировать удар, со всей силы, намеренно и жёстко врезался Дамиану прямо в корпус. Тяжёлый удар локтем пришёлся точно по его многострадальным, сломанным рёбрам.

Дамиан рухнул на газон, как подкошенный, и из его рта вырвался дикий, надрывный крик нечеловеческой боли. Корсет не выдержал, рёбра снова хрустнули, пронзая лёгкие адской вспышкой. Он остался лежать неподвижно на траве, задыхаясь и теряя сознание от болевого шока. На поле мгновенно выбежали медики с носилками, поднялась паника, Леон в ярости бросился на обидчика.

На трибунах Марьям резко вскочила со своего места, её лицо в одну секунду стало белее снега. Сумка выпала из её ослабевших рук, а из карих глаз хлынули горячие, удерживаемые с трудом слёзы глубокого ужаса. Её страшный ночной сон про то, как его убивают на её глазах, только что ожил прямо на этом футбольном поле. Вся её былая гордость, все её клятвы ненависти и девичий стыд перед ним разбились вдребезги, оставляя её один на один с удушающей, смертельной пустотой. Стены их личной, беспощадной войны рушились, залитые его новой кровью, и Марьям, не помня себя от паники, бросилась вниз по трибунам к нему.