Между двумя мирами

Дамиан рухнул на газон, как подкошенный, и из его рта вырвался дикий, надрывный крик нечеловеческой боли. Корсет не выдержал, рёбра снова хрустнули, пронзая лёгкие адской вспышкой. Он остался лежать неподвижно на траве, задыхаясь от болевого шока. На поле мгновенно выбежали медики с носилками, поднялась паника, Леон в ярости бросился на обидчика.

На трибунах Марьям резко вскочила со своего места, её лицо в одну секунду стало белее снега. Сумка выпала из её ослабевших рук, а из карих глаз хлынули горячие, удерживаемые с трудом слёзы глубокого ужаса. Её страшный ночной сон про то, как его убивают на её глазах, только что ожил прямо на этом футбольном поле. Вся её былая гордость, все её клятвы ненависти и девичий стыд перед ним разбились вдребезги, оставляя её один на один с удушающей, смертельной пустотой. Стены их личной, беспощадной войны рушились, залитые его новой кровью, и Марьям, не помня себя от паники, бросилась вниз по трибунам к нему.

- Назад! Девушка, посторонним на поле нельзя! - гаркнул охранник у бровки, пытавшийся удержать хлынувшую толпу, но Марьям даже не посмотрела на него.

Она проскользнула под его рукой с такой скоростью, словно от этого зависела её собственная жизнь. Её аккуратные туфли мгновенно промокли, пачкаясь в размокшей от ливня грязи футбольного газона, полы длинного плаща тяжело волочились по траве, но она бежала, видя перед собой только одно - распластанную на земле фигуру в капитанской форме.

Медики уже опустили носилки рядом с Дамианом. Один из врачей пытался нащупать пульс на его шее, пока Вольф судорожно, со свистом хрипел, пытаясь сделать хотя бы один полноценный вдох. Но стоило врачу потянуться к его грудной клетке, как Дамиан, слабо дернув здоровой рукой, упрямо оттолкнул его.
- Уйди... - выдавил он сквозь плотно сжатые, окровавленные зубы. - Сам встану... Отвалите от меня.

- Парень, ты головой двинулся?! У тебя смещение обломков ребер может быть! - прикрикнул на него доктор. - Ложись на носилки!

В эту секунду Марьям буквально ворвалась в круг медиков, тяжело дыша и расталкивая стоящих на пути игроков. Она упала на колени прямо в грязь перед Дамианом, полностью проигнорировав ошарашенные взгляды Леона и всей команды. Её изумрудный хиджаб слегка сбился, капли дождя крупными бусинами стекали по бледным щекам, смешиваясь с горькими слезами.

Дамиан, превозмогая адскую пелену перед глазами, с трудом сфокусировал на ней свой потемневший, серо-стальной взгляд. Даже в таком ничтожном, полуобморочном состоянии его невыносимое, упрямое аристократическое эго попыталось выставить защиту. На его разбитых губах промелькнула бледная, ядовитая усмешка.
- Что, Нур?.. - хрипло, со свистом выдохнул он, корчась от боли, но пытаясь вернуть в голос прежний цинизм. - Пришла... посмотреть на мой финал? Пришла позлорадствовать, что твои молитвы... наконец-то сработали?

Марьям смотрела на его шрамы, на кровь, сочащуюся из разбитого носа и содранного колена, и внутри неё от этой его глупой, неуместной гордости вспыхнула дикая, неконтролируемая ярость. Она не выдержала. Прежде чем он успел договорить свою очередную фальшивую колкость, она с размаху, наотмашь ударила его ладонью прямо по поврежденному, содранному колену.

- Заткнись! - яростно, сорвавшись на надрывный крик, выплюнула она ему прямо в лицо. - Просто заткнись, Вольф! Ни слова больше не смей говорить! Идиот! Какой же ты идиот!

Дамиан от неожиданного резкого удара по больному суставу глухо взвыл, его глаза округлились, а тело инстинктивно дернулось, заставив его окончательно растерять весь свой напускной пафос. Резкая боль в колене на секунду перебила даже спазм в ребрах.

- Вы все - отойдите от него! - Марьям резко повернулась к ошалевшим медикам, её карие глаза горели таким опасным, властным огнем, что врачи инстинктивно сделали шаг назад. - Я сама дотащу его. Уберите свои носилки, он на них все равно не ляжет!

Она грубо, но крепко подсунула свое плечо под его левую, относительно здоровую сторону, обхватила его за пояс, пачкая свои чистые пальцы в его грязной спортивной форме.
- Вставай, - приказала она сквозь зубы, превозмогая тяжесть его крупного, мускулистого тела. - Вставай, кому говорю! Ты же у нас бессмертный Вольф, капитан! Вот и шагай!

Дамиан, глухо рыча от боли и стискивая зубы так, что на челюстях заходили желваки, оперся на её хрупкое плечо. Ему было дико, удушающе стыдно принимать её помощь на глазах у всего стадиона, но его тело физически отказывалось слушаться. Опираясь на Марьям и на подскочившего с другой стороны испуганного Леона, он медленно, шатаясь как пьяный, поднялся на ноги.

Они двинулись через все поле под притихший стук дождя и ошеломленный шепот трибун. Марьям буквально тащила его на себе, чувствуя, как его тяжелое дыхание обжигает её шею, а его цитрусовый парфюм смешивается с запахом мокрой травы и лаванды. Дамиан едва переставлял ноги, его лицо превратилось в серую маску от боли в ребрах, но он упрямо двигался вперед, ведомый её стальной, непреклонной хваткой.

Через бесконечные пять минут они наконец вошли в подтрибунное помещение и буквально ввалились в небольшую медицинскую комнату стадиона. Леон хотел зайти следом, но Марьям резко, с грохотом захлокнула дверь прямо перед его носом и повернула хлипкий замок.
- Жди там! - отрезала она.

В медпункте пахло спиртом, йодом и старой мебелью. Марьям бесцеремонно толкнула Дамиана на жесткую медицинскую кушетку. Он тяжело рухнул на неё, откинув голову на кафельную стену и шумно, прерывисто задышал, прижимая локоть к сломанным ребрам.

Марьям не тратила ни секунды. Её движения были резкими, точными, продиктованными выплеском адреналина. Она сорвала с полки пластиковую бутылку с перекисью водорода, выхватила из пакета огромный кусок стерильной ваты и обильно смочила его, так что прозрачная жидкость закапала на пол.

Она шагнула к нему, резко опустилась на корточки прямо перед его коленями и без всякого предупреждения прижала шипящую, холодную вату к его содранному, окровавленному колену.

- Ссс... А-а-а! - Дамиан резко дернулся назад, его лицо исказилось от жгучей боли, а пальцы мертвой хваткой впились в края кушетки. - Ты нормальная вообще?! Ты что творишь, упрямая тварь?! Ты решила меня здесь добить?!

- Я сказала - молчи! - Марьям снизу вверх обожгла его таким яростным, диким взглядом, что он подавился собственными словами. Она с силой, почти безжалостно продолжала тереть ватой его рану, заставляя перекись пениться бурыми хлопьями. - Тебе мало было больницы?! Мало было комы?! Зачем ты поперся на это поле в корсете, ничтожество?! Что ты пытался доказать?! Свою дурацкую гордость?! Свое бронебойное эго?!

- Да какое тебе дело?! - Дамиан сорвался на ответный, оглушительный крик, его серо-стальные глаза налились кровью от ярости, обиды и боли. Он наклонился к ней в упор, тяжело дыша ей прямо в лицо. - Кто ты такая, чтобы орать на меня?! Ты сама вычеркнула меня! Ты не пришла ко мне в реанимацию! Леон сказал, что тебе было глубоко плевать, выживу я или останусь инвалидом! Ты врубила свое стерильное равнодушие, а теперь заваливаешься сюда и строишь из себя спасительницу?!

- Да потому что я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! - Марьям вскочила на ноги, её голос сорвался на истошный, вибрирующий крик, эхом ударивший по стенам медпункта. Она швырнула грязную вату прямо в раковину. - Я проклинаю тот день, когда Громов вписал нас в одну пару! Я спасала твою ничтожную жизнь в переулке, я молила Всевышнего на коленях, чтобы ты дышал, пока ты был в коме! Я спасала твою шкуру, перешагнув через свой девичий стыд и грех! А ты... ты вернулся, нацепил свою маску превосходства и растоптал мою душу в той запертой аудитории! Ты назвал мои знания убогими! Ты сказал, что тебе плевать на мои слезы!

Она кричала так, что её хрупкая грудь под платьем высоко вздымалась, а из глаз снова градом покатились крупные, обжигающие слезы. Она стояла перед ним - сорвавшая все свои ледяные маски, беззащитная, раздавленная собственной удушающей любовью и гордостью, которую она больше не могла удерживать.

- Я спасала тебя... - уже тише, с невыносимой, рвущей сердце мукой прошептала она, закрывая лицо руками и шумно всхлипывая. - А ты обошелся со мной как монстр. Зачем ты полез на поле? Мой сон... мне снилось сегодня ночью, что тебя убили прямо на моих глазах... Из-за моей жалобы. Из-за моей гордости. Ты лежал в крови и шептал, что я убила тебя... Я чуть с ума не сошла, Вольф!

В медпункте воцарилась звенящая, удушливая тишина, нарушаемая только её тихими, надрывными рыданиями.

Дамиан сидел неподвижно, словно громом пораженный. Его ярость мгновенно испарилась, оставив после себя лишь выжженное поле и дикий, оглушительный стук сердца в груди. Каждое её слово, каждая её слеза сейчас выжигали внутри него остатки прежнего цинизма. Она молилась за него. Она видела кошмары. Она бежала к нему через всё поле не из-за зачета... а потому что её сердце разрывалось от страха за его жизнь.

Он медленно, превозмогая тупую, режущую боль в сломанных ребрах, поднялся с кушетки. Сделав один тяжелый шаг, он оказался вплотную к ней. Трость была не нужна - сейчас его держало что-то гораздо более сильное.

Дамиан протянул свою большую, иссеченную ссадинами ладонь и резко, но удивительно бережно перехватил её тонкие запястья, силой отнимая руки от её заплаканного лица. Марьям вздрогнула, попыталась вырваться, но он не позволил. Его пальцы сомкнулись на её руках стальным, непреклонным кольцом.

- Отпусти меня, Вольф... - сквозь слезы прошептала она, упрямо пытаясь отвернуться. - Отпусти, я ухожу...

- Посмотри на меня, Мари, - тихо, но с такой пугающей, сокрушительной серьезностью приказал Дамиан, что она инстинктивно замерла.

Он заставил её поднять голову. Его серо-стальной взгляд, лишенный прежнего льда и высокомерия, проник до самой глубины её карих глаз. Его пальцы медленно скользнули чуть выше, и он крепко, властно взял её за руку, переплетая свои пальцы с её пальцами. Её ладонь была маленькой, теплой и дрожащей, а его - огромной, надежной и горячей.

- Я сделал это ради тебя, упрямая дура - выдохнул он ей прямо в губы, и его голос впервые за два года звучал абсолютно честно, без капли фальши. - Ты ответишь за всё

Марьям замерла, перестав дышать. Её сердце сделало сумасшедший, панический удар прямо в ребра.

- Мне не плевать на твои слезы, Марьям, - продолжил Дамиан, сильнее сжимая её руку, отчего по её телу пробежала мощная волна удушающего тепла. - И на твои платки в переулке мне тоже не плевать. Я вел себя как конченый ублюдок, потому что испугался. Испугался того, как сильно ты меня меняешь. Но если ты еще раз скажешь, что меня не существует... я снова выйду на это поле и позволю им добить меня. Ты этого хочешь?

Марьям смотрела на их переплетенные пальцы, на его жесткое лицо со свежими шрамами, и стены её личной, многолетней оборонительной системы рухнули с окончательным, оглушительным треском. Книга Софии оказалась пугающе, зловеще права. Их беспощадная война, их ядовитая ненависть и жгучий стыд прямо здесь, в полумраке медицинской комнаты под шум непрекращающегося ливня, превратились в огромный, сумасшедший и всепоглощающий пожар, из которого они оба уже никогда не смогут выйти прежними.

Марьям замерла, глядя на их переплетенные пальцы. Тепло его ладони ощущалось почти обжигающим, но в следующую секунду в её сознании, словно ледяной душ, вспыхнули воспоминания о той пустой, запертой аудитории. Вспомнилось его жесткое, выплеснутое свысока: «Мне плевать на твои слезы... Мне плевать на твои молитвы». Вспомнилось, как легко он растоптал её душу всего сутки назад, а теперь, поддавшись минутному импульсу на эмоциях, снова держал её за руку и говорил правильные вещи.

Она сделала глубокий, прерывистый вдох, и её взгляд, еще секунду назад полный растерянности, стремительно остекленел. Вся её гордость, её строгая мусульманская защита, выпестованная годами, мгновенно вернулась на свое законное место, выстраивая между ними новую, еще более глухую стену.

Марьям резко, с силой выдернула свою ладонь из его пальцев. Дамиан не ожидал такого резкого отпора и от неожиданности даже качнулся вперед, едва не потеряв равновесие без своей трости.

- Хватит, Вольф, - ледяным, надломленным шепотом отрезала она, делая шаг назад и поспешно поправляя съехавший изумрудный хиджаб. Её карие глаза смотрели на него со смесью глубокой обиды и абсолютного отчуждения. - Хватит этого цирка. Я больше не верю ни единому твоему слову. Ни одному.

Дамиан застыл, его протянутая рука так и осталась висеть в воздухе, а серо-стальной взгляд потемнел от вернувшейся уязвленной гордости.
- Мари я не вру тебе... - хрипло попытался вставить он, но она жестко перебила его.

- Вчера ты кричал, что я для тебя пустое место, а сегодня строишь из себя героя и говоришь, что вышел на поле ради меня? - Марьям горько, цинично усмехнулась, отступая к двери. - Ты просто эгоист, Дамиан. Больной, высокомерный эгоист, который играет чужими чувствами ради своего самолюбия. С меня хватит. Зачет мы сдали, наши кейсы закрыты. Больше между нами нет ничего. Оставь меня в покое.

Она резко повернула замок, с грохотом распахнула дверь медпункта и, даже не обернувшись, выбежала в полумрачный коридор подтрибунного помещения.

Дамиан так и остался стоять посреди комнаты. Его кулаки сжались до белизны суставов, а на шее яростно запульсировала жилка. Он снова попытался сделать шаг, но сломанные ребра отозвались такой дикой, режущей вспышкой, что он глухо застонал и вынужденно опустился обратно на жесткую кушетку, хватаясь за бок. На пороге тут же вырос перепуганный Леон.
- Бро! Она ушла? Что произошло? Врачи уже здесь, вертолет...

- Отвали, Леон! - бешено рыкнул Дамиан, отворачиваясь к стене. Его идеально выстроенный план спасения её доверия снова разбился о её непробиваемую, железобетонную гордость.

Марьям практически бежала по бетонному переходу стадиона, не разбирая дороги. Слезы обиды, злости на него и на саму себя за эту минутную слабость душили её, мешая дышать. Она вылетела на улицу, где всё так же беспощадно шумел проливной ливень, смывая остатки этого сумасшедшего дня.

У забора её уже ждали промокшие, взволнованные подруги. Хавса подбежала первой, на ходу набрасывая на плечи Марьям её выпавшую сумку.
- Марьям! О Аллах, ты в порядке?! Зачем ты вообще к нему сунулась? Мы так испугались! - Хавса крепко обняла её за плечи, уводя в сторону автобусной остановки. - Пойдем отсюда быстрее. Слава Богу, этот кошмар закончился. Пусть этот Вольф катится к черту со своими играми. Ты сделала всё, что могла.

Марьям шла рядом с подругами, чувствуя, как внутри неё, несмотря на весь холодный дождь, продолжает полыхать тот самый удушающий, страшный пожар из книги Софии. Она обернулась на секунду, бросив взгляд на темные окна подтрибунного помещения, где остался изломанный, бледный Дамиан, который превозмог адскую боль только ради того, чтобы спасти её. Вспомнила его горячие пальцы, его измученные стальные глаза и то, как сильно её собственное сердце рвалось к нему вопреки всей логике и запретам.

Она с силой сжала лямку сумки, отвернулась обратно к дороге и сквозь слезы, едва слышно, с глубокой, надрывной горечью прошептала самой себе:

- Ну и катись... Дура.

Лавандовый шлейф её аромата окончательно растворился в каплях проливного ливня, оставляя стадион и Дамиана Вольфа далеко позади, в серой предвечерней дымке. На руинах их грандиозной, сокрушительной ненависти эта ночь окончательно утвердила свои новые, пугающие правила.

Дома у семьи Нур было тепло, пахло свежей выпечкой и домашним уютом, который всегда контрастировал с холодным, жестоким миром университета. Марьям вошла в прихожую, бессильно прислонившись спиной к закрытой двери. С её темного плаща на коврик стекали капли дождевой воды. Она аккуратно сняла промокший изумрудный хиджаб, и её длинные темные волосы тяжелой волной упали на плечи. На лице по-прежнему стояла бледная, выжатая маска усталости, а в ушах всё еще звенел хриплый голос Вольфа: «Я вышел на это поле, потому что знал, что ты будешь там...»

Она зашла в комнату, собираясь переодеться, как вдруг дверь тихо приоткрылась. В щель заглянула её девятнадцатилетняя сестра. Глаза девушки горели каким-то совершенно непривычным, восторженным и загадочным блеском. Она быстро прошмыгнула внутрь, заперев за собой дверь, и с разбегу запрыгнула на кровать Марьям, поджав под себя ноги.

- Марьям! Ты не представляешь, что случилось! - зашептала девятнадцатилетняя сестра, едва сдерживая эмоции и прижимая руки к щекам. - Я, кажется... кажется, я влюбилась! В одного такого... ну, тюбика!

Марьям, которая в этот момент наливала себе воду из графина, едва не поперхнулась. Она удивленно повернулась к ней, временно забыв о своей удушающей боли из-за Дамиана.
- Какой еще тюбик? - устало, но с легкой улыбкой спросила Марьям, садясь на край кровати. - Ты о ком вообще? С твоего курса?

- Да нет же! Не из университета! - Сестра замахала руками, её щеки залил густой румянец. - Вчера, когда мама отправила меня в кондитерскую за эклерами, помнишь? Я сидела у окна, ждала заказ. И туда зашел он... Марьям, он такой взрослый! Такой красивый, как принц из дорогого кино! Высокий, в роскошном черном пальто. У него были невероятные, серьезные глаза и светлые волосы, зачесанные назад. Он посмотрел на меня, когда заказывал кофе, и так тепло, так красиво улыбнулся... У меня аж сердце в пятки ушло! Я как его увидела - всё, сразу поняла, что влюбилась! Он ушел, а я даже имя его не узнала. Ему на вид года двадцать четыре или двадцать пять, такой статный...

Марьям покачала головой, ласково погладив сестру по плечу. Она и подумать не могла, что этот взрослый мужчина, в которого влюбилась её девятнадцатилетняя сестра, - это старший брат Дамиана, Николас, которому скоро должно было исполниться двадцать шесть. И уж тем более Марьям не знала, что этот расчетливый бизнесмен тоже не смог забыть чистый, невинный взгляд девушки из кафе.

В это же самое время на другом конце города, в роскошном, но мрачном особняке семьи Вольф, царила гнетущая атмосфера. Дамиана привезли со стадиона на личном автомобиле под присмотром личного врача. Его ребра зафиксировали, вкололи сильное обезболивающее, и сейчас он полулежал на огромной кровати в своей темной спальне. Его серо-стальной взгляд был устремлен в ceiling. В комнате пахло дорогими лекарствами, а на тумбочке лежал телефон, на который так и не пришло ни одного сообщения от Марьям. Она не верила ему. Она сожгла мосты.

Дверь спальни без стука распахнулась. В комнату стремительным, размашистым шагом вошел Николас Вольф. В свои почти двадцать strain лет он уже управлял частью отцовского бизнеса, выглядел безупречно, строго и всегда контролировал свои эмоции. Но сегодня на его лице читалось странное, лихорадочное смятение, которое абсолютно не вязалось с его деловым образом.

Николас подошел к постели младшего брата, на ходу ослабляя галстук, и тяжело опустился в кресло напротив.
- Дамиан, ты как? Врач сказал, ребра целы, но тебе нужен покой, - сухо начал Николас, но затем резко замолчал, запустив пальцы в свои светлые волосы. Было видно, что его мыслями владеет что-то совершенно другое.

- Нормально, - хрипло отозвался Дамиан, даже не повернув головы. - Бывало и хуже. Что с тобой? На тебе лица нет. Проблемы на бирже?

- Хуже, - Николас тяжело вздохнул, и его строгие глаза неожиданно потеплели. - Дамиан... я, кажется, крупно попал. Я влюбился. Как пацан.

Дамиан от неожиданности резко повернул голову, отчего сломанные ребра отозвались глухой болью. Он уставился на старшего брата, не веря своим ушам. Николас Вольф - холодный, циничный прагматик, который всегда держал дистанцию с женщинами - заговорил о любви?
- Ты шутишь? - нахмурился Дамиан. - И кто она?

- В том-то и дело, что я не знаю, - Николас встал и зашагал по комнате, его пугало собственное состояние. - Вчера зашел в кофейню на окраине, перед встречей. И там, у окна, сидела она... Ей на вид лет девятнадцать, хрупкая, с такими чистыми, огромными карими глазами. Дамиан, у меня внутри всё перевернулось в ту же секунду. Я нацепил свою дежурную улыбку, забрал кофе и ушел, а теперь её лицо стоит у меня перед глазами вторые сутки. Я посчитал это сумасшествием, мне скоро двадцать шесть, какая любовь с первого взгляда? Но я найду её. Обязательно найду.

Дамиан лишь устало прикрыл глаза, не подозревая, что девушка, укравшая покой его старшего брата, - это родная девятнадцатилетняя сестра Марьям, той самой мусульманки, которая только что окончательно разбила его собственное сердце.

Два брата Вольф и две сестры Нур оказались связаны новой, невидимой и тугой нитью судьбы. И пока старшие вели свою беспощадную, удушающую войну гордости и чувств, их девятнадцатилетняя сестра и скоро двадцатишестилетний Николас уже запустили механизм новой, неизбежной катастрофы, о которой никто из них еще не догадывался.

Дамиан лишь устало прикрыл глаза, слушая признания Николаса, но внутри него самого в эту секунду словно сорвало последнюю плотину. Маска расчетливого циника, которую он так упрямо натягивал на себя перед братом и Леоном, окончательно дала трещину. Он сделал глубокий, тяжелый вдох, и его серо-стальной взгляд стал абсолютно серьезным, лишенным былой спеси.

- Ты хотя бы просто увидел её в кафе, Ник... - хрипло, со скрытой болью произнес Дамиан, переводя взгляд на темное окно, по которому хлестал ливень. - А я свою... я её едва не потерял. И сам же всё растоптал.

Николас замер посреди комнаты, удивленно вскинув брови. Он никогда не видел младшего брата в таком состоянии.
- О ком ты, Дамиан? О той девчонке с твоего потока, из-за которой ты ввязался в драку?

- Да, - Дамиан горько усмехнулся, и его пальцы судорожно сжали край одеяла. - О Нур. О Марьям. Я... я ведь действительно влюбился в неё, Ник. Реально влюбился, по-настоящему. До безумия, до этой адской, удушающей боли в груди. Мне плевать на её строгие правила, на её хиджаб, на то, что мы вечно воюем. Без неё этот чертов мир для меня просто пустой. И то, что она сейчас мне не верит - моя самая большая заслуженная кара.

Николас молча подошел к брату и крепко сжал его здоровое плечо. В эту ночь два брата Вольф впервые были абсолютно честны друг с другом и со своими чувствами.

В уютной городской кофейне на окраине играла тихая, ненавязчивая музыка. Николас Вольф, которому скоро должно было исполниться 26 лет, сидел у окна, неотрывно глядя на входную дверь. Ему потребовалось всего несколько дней, чтобы задействовать свои связи, проверить записи и реально найти её. Свою кареглазую Зайнап.

Дверь звякнула, и в зал вошла она. Ей было 19 лет, хрупкая, невероятно красивая, в нежно-розовом платке. Увидев Николаса, она на секунду замерла, её щеки мгновенно вспыхнули ярким румянцем, но она нашла в себе силы улыбнуться и пройти к его столику.

- Здравствуй, - тихо произнесла она, присаживаясь напротив.

- Здравствуй, - Николас улыбнулся той самой теплой, искренней улыбкой, которую она запомнила. - Рад, что ты согласилась прийти.

Они посидели в кафе больше двух часов, совершенно забыв про время. Лёд между ними таял с каждой минутой. Они открыто поговоли, сказали друг другу, сколько им лет, как их зовут, и начали увлеченно рассказывать про свои семьи.

- Меня зовут Николас, - мягко представился он, протягивая руку. - Мне скоро исполнится двадцать sex. Я работаю в строительной компании отца. У меня есть младший брат Дамиан - упрямый, безбашенный футболист, капитан команды. Недавно он получил тяжелую травму на поле, но выкарабкался. Он долго строил из себя жесткого циника, но на самом деле по уши влюбился в одну гордую девушку из своего университета и теперь сам не свой.

Зайнап робко коснулась его пальцев своей теплой ладонью и удивленно округлила глаза.
- А я Зайнап, - ответила она. - Мне девятнадцать, я учусь на лингвиста. У меня тоже есть старшая сестра Марьям. Ей двадцать три года, она невероятно строгая, гордая мусульманка и буквально неделю назад с отличием закончила тот же самый университет. Она всю себя отдает учебе, но в последнее время ходит сама не своя, постоянно плачет по ночам из-за какого-то парня, хотя пытается казаться сильной и равнодушной...

Николас и Зайнап увлеченно делились семейными историями, смеялись и пили остывающий кофе, абсолютно не осознавая главного. Они даже близко не подозревали, что их старшие брат и сестра - это те самые Дамиан Вольф и Марьям Нур, чья сокрушительная, удушающая война прямо сейчас связала обе семьи в один неразрывный узел.

Николас с нежной, завороженной улыбкой смотрел на Зайнап. Ему безумно нравилась её скромность, то, как бережно она поправляла свой нежно-розовый платок, и с какой искренней, чистой любовью она рассказывала про маму и сестру.

- Знаешь, Зайнап, - Николас сделал глоток кофе и слегка замялся, его взгляд стал серьезным. - Раз уж мы решили быть полностью честными друг с другом... Я должен тебе кое в чем признаться. Моя семья никогда не была религиозной. Отец всегда верил только в сухие цифры, бизнес и холодный расчет. Меня воспитывали так же. Я... я убежденный атеист. Верю только в свои силы, в логику и в то, что могу потрогать руками. Для меня не существует высших сил.

Зайнап, которая в этот момент собиралась сделать глоток чая, замерла. Её пальцы, держащие теплую чашку, едва заметно дрогнули, а сердце в груди пропустило тяжелый, болезненный удар. Вся та легкая, романтичная атмосфера, которая окутывала их столик последние два часа, в одно мгновение рассыпалась в прах.

Она медленно опустила чашку на блюдце. Её огромные карие глаза, еще секунду назад светившиеся радостью, теперь смотрели на Николаса с глубоким, удушающим осознанием.

«Он атеист...» - пронеслось в её голове леденящим эхом.

Внутри девятнадцатилетней Зайнап в ту же секунду поднялась буря. Она ведь мусульманка. Её с самого детства воспитывали в строгих традициях, учили, что вера - это фундамент всей жизни, ее стержень и смысл. Для её семьи, для строгой старшей сестры Марьям и для неё самой религия не была просто словом. Это было всё. По законам её веры и по её собственным внутренним убеждениям, она никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет связать свою жизнь с человеком, который отрицает Всевышнего. Каким бы идеальным, красивым и добрым ни был Николас, между ними прямо сейчас выросла непреодолимая, глухая пропасть.

Николас заметил, как мгновенно побледнело её лицо и как потух её взгляд. Он испуганно подался вперед, пытаясь поймать её руку:
- Зайнап? Что случилось? Я сказал что-то не то?

Зайнап осторожно убрала ладонь со стола, пряча её в складках одежды, чтобы он не видел, как сильно её трясет. На её глаза против воли навернулись горячие слезы. Ей было невыносимо больно. Она ведь действительно влюбилась в него с первого взгляда в той кондитерской, всю неделю только о нем и думала, а теперь... теперь она понимала, что продолжения быть не может. Она просто не сможет переступить через свою веру.

- Николас... - её голос дрогнул, прозвучав тихо и надрывно в тишине кофейни. - Прости меня. Ты очень хороший, правда. Но... я мусульманка. И для меня моя вера - это самое главное в жизни. Я не смогу... Извини, мне нужно идти.

Она резко поднялась со стула, подхватила свою сумочку и, сдерживая подступающие рыдания, быстрыми шагами направилась к выходу, оставляя двадцатипятилетнего Николаса в полном, ошарашенном одиночестве среди руин их едва начавшейся сказки.

Зайнап влетела в дом как заведенная, громко хлопнув входной дверью. Она даже не разулась в прихожей - прямо в мокрых туфлях бросилась вглубь квартиры, давясь горькими, беззвучными слезами.

Марьям в это время сидела на кухне, бездумно помешивая остывший чай. Услышав громкий всхлип, она мгновенно вскочила со своего места. Сердце старшей сестры тревожно забилось. Она застала Зайнап в коридоре: девятнадцатилетняя девушка сидела на банкетке, закрыв лицо ладонями, а её нежно-розовый платок съехал набок. Её буквально трясло от рыданий.

- Зайнап! Родная, что случилось? - Марьям упала перед ней на колени, бережно перехватывая её холодные запястья. - Тебя кто-то обидел? Что произошло в той кондитерской?

- Он... Марьям, он... - Зайнап судорожно глотала воздух, не в силах остановить поток слез. - Тот парень... Николас. Мы сидели в кафе, всё было так прекрасно. Мы разговаривали часами, он рассказывал про своего брата-футболиста, я - про тебя... А потом он признался. Марьям, он убежденный атеист! Он вообще не верит в Бога!

Марьям на секунду замерла, и в её карих глазах отразилось тяжелое, понимающее сочувствие. Она крепко прижала плачущую сестру к своей груди, баюкая её, как маленькую.
- О Аллах... Зайнап...

- Я ушла, Марьям! Сразу же поднялась и ушла! - захлебывалась слезами младшая. - Ведь я мусульманка, я не смогу переступить через это! Но мне так больно... Зачем я вообще в него влюбилась?!

Старшая сестра молча гладила её по спине, а внутри неё самой всё сжималось от глухой, знакомой боли. Они обе оказались заложницами своих чувств к людям из совершенно другого, чужого мира. Марьям упрямо баюкала сестру, шепча слова утешения, но в её собственной голове стоял образ бледного Дамиана с его вечной, удушающей ухмылкой.

В то же самое время в особняке семьи Вольф Николас ворвался в спальню к младшему брату. Его безупречный вид был полностью разрушен: галстук съехал в сторону, светлые волосы растрепаны, а в глазах горела глухая, злая растерянность. Он тяжело рухнул в кресло, до хруста сжимая кулаки.

Дамиан, полулежавший на подушках со своими перебинтованными ребрами, медленно повернул к нему голову.
- Что, Ник? Судя по твоему лицу, твоя кондитерская принцесса оказалась не такой уж доступной?

- Хуже, Дамиан. Она просто сбежала, - Николас зло швырнул свой пустой стакан на журнальный столик. - Мы сидели, говорили обо всем. Её зовут Зайнап, ей девятнадцать. Всё было идеально, понимаешь? Пока я честно не сказал, что я атеист. Она просто побледнела, выдавила, что она мусульманка, и ушла в слезах. Что это за бред вообще?! Какая разница, кто во что верит, если между нами буквально искры летали?!

Дамиан при этих словах резко замер. В его серо-стальных глазах промелькнула странная, пугающая догадка. Мусульманка... Девятнадцать лет... Рассказывала про строгую старшую сестру... Но он мотнул頭, отгоняя эту сумасшедшую мысль. Слишком дикое совпадение.

- Добро пожаловать в мой ад, брат, - хрипло, с горькой усмешкой отозвался Дамиан, снова отворачиваясь к окну. - Их веру и их гордость ты не пробьешь никакими деньгами нашего отца. Они скорее сожгут себя изнутри, чем переступят через свои запреты.

На следующий день утреннее солнце безжалостно заливало гранитные коридоры университета. Марьям шла на пары, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Из-за ночных слез Зайнап и собственных кошмаров у неё под глазами залегли темные круги. Её изумрудный хиджаб был повязан подчеркнуто строго - это был её единственный щит от внешнего мира.

На повороте около большой лекционной аудитории Громова она резко затормозила.

Прямо перед ней, опираясь на свою неизменную трость из темного дерева, стоял Дамиан. На нем было строгое черное пальто, лицо оставалось пугающе бледным, но взгляд... его серо-стальной взгляд вонзился в неё с какой-то новой, лихорадочной, упрямой силой. Вчерашнее признание брату сорвало с него последние остатки напускного равнодушия. Он сделал шаг вперед, перекрывая ей дорогу.

Марьям, увидев его, мгновенно почувствовала, как внутри неё до самого горла поднимается удушающая, ядовитая волна накопленной обиды, стыда и злости. Все её вчерашние обещания самой себе держаться от него подальше рухнули. Она сделала шаг навстречу, и её карие глаза вспыхнули чистой, концентрированной ненавистью.

- Опять ты, Вольф? - со всей силы, яростным, дрожащим от презрения шепотом выплюнула она ему прямо в лицо, заставив проходящих мимо студентов испуганно обернуться. - Тебе вчерашнего мало было? Мало того, что ты чуть не сдох на том поле ради своего убогого эго? Мне противно даже дышать с тобой одним воздухом! Ты чудовище, Дамиан! Я ненавижу каждую секунду, когда вынуждена видеть твои шрамы и твою фальшивую рожу! Убирайся с моей дороги!

Дамиан не отпрянул. Его челюсти сжались до скрежета, а пальцы на серебряном набалдашнике трости побелели до судорог. Прежний Дамиан ударил бы в ответ едким цинизмом, добил бы её ядом, но сейчас... сейчас в его глазах, подернутых ледяной коркой уязвленной гордости, бушевал тот самый страшный, признанный вчера пожар любви.

Он упрямо качнулся вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, так что она снова почувствовала его цитрусовый парфюм.

- А я не уйду, Мари, - тихо, пугающе спокойно, но с бешеной внутренней силой отрезал он, глядя ей прямо в зрачки. - Можешь ненавидеть меня сколько угодно. Можешь проклинать тот день, когда меня встретила. Но я больше не сдвинусь с этого места. Я превращю каждый твой день в ад.

Марьям тяжело задышала, её маска безразличия снова затрещала по швам под его прямым, режущим стальным взглядом.

Звонкий, цокающий стук каблуков по кафельному полу холла внезапно разрезал звенящее напряжение между ними.

- Дамиан! Любимый! - приторно-сладкий, до боли знакомый голос заставил обоих вздрогнуть.

Из-за поворота коридора, покачивая бедрами, стремительно шла Эмили. Яркий макияж, вызывающе короткое платье, дорогой парфюм, который мгновенно перебил лавандовый шлейф Марьям. Она бесцеремонно ворвалась в их пространство, абсолютно игнорируя присутствие девушки в хиджабе. Эмили картинно подплыла к Вольфу и, не обращая внимания на его жесткий, потемневший взгляд, собственническим движением обвила своими тонкими руками его шею, прижимаясь к его груди.

- Боже, Дами, я так соскучилась! - защебетала она, наигранно надувая губы. - Ты совсем пропал после этого дурацкого матча. Твой отец сказал, что ты дома, но ты не отвечал на мои звонки! Я приехала прямо в университет, чтобы забрать тебя. Поехали отсюда?

Дамиан от этого прикосновения буквально окаменел. Каждое движение Эмили отзывалось тупой болью в его забинтованных ребрах, но еще сильнее ранила мысль о том, как сейчас это выглядит со стороны. Он судорожно перевел взгляд на Марьям.

Марьям смотрела на эту картину, и внутри неё словно заживо выжгли последнее живое место. Вся её ночная паника, все слезы на стадионе, её безумный страх за его жизнь - всё это сейчас показалось ей такой убогой, жалкой глупостью. Пока она ломала себя и молила Всевышнего о его спасении, у бессмертного капитана Вольфа была своя, привычная и комфортная реальность. В которой не было места сложным мусульманским запретам. Там была Эмили.

На лице Марьям на секунду промелькнула тень такой сокрушительной, глубокой обиды, что Дамиану захотелось завыть. Но уже в следующую секунду она вернула себе свое абсолютное, стерильное равнодушие. Ледяная маска палача застыла на её лице.

- Действительно, Вольф, - леденящим, ровным голосом произнесла Марьям, даже не глядя в его сторону. - Забирай свою подстилку и проваливай. Нам больше не о чем говорить.

Она развернулась на каблуках и уверенным, гордым шагом направилась прочь по коридору, сильнее прижимая учебники к груди.

- Нур, стой! - хрипло, в отчаянии крикнул Дамиан, пытаясь дернуться за ней.

Но Эмили сильнее вцепилась в его плечи, удерживая на месте.
- Дами, да брось ты эту забитую мышь! Посмотри на меня! - капризно протянула она.

- Руки убрала! - бешено, звериным рыком выплюнул Дамиан, резко и грубо скидывая с себя ладони Эмили.

Он едва не потерял равновесие, тяжело уперевшись тростью в пол. Его серо-стальные глаза горели такой дикой, первобытной яростью, что Эмили инстинктивно отшатнулась, испуганно прижав руки к груди.
- Дамиан... ты чего?

- Пошла вон отсюда, Эмили, - тихо, но с пугающей, смертоносной угрозой процедил он сквозь зубы, даже не глядя на неё. Его взгляд был прикован к удаляющемуся изумрудному хиджабу в конце коридора. - Чтобы я тебя близко к этому университету больше не видел. Проваливай.

Он тяжело зашагал следом за Марьям, громко стуча тростью по кафелю, понимая, что этот утренний визит Эмили только что сжег последний, крошечный шанс на их примирение.

На следующий день утреннее солнце скрылось за тяжелыми свинцовыми тучами, погружая университет во мрак. Марьям шла по коридору, выжатая до капли. Вчерашнее появление Эмили окончательно выжгло в ней остатки девичьих иллюзий. Она поклялась себе, что теперь Дамиан Вольф для неё - действительно пустое место.

На повороте к аудитории макроэкономики она снова столкнулась с ним. Но Дамиан изменился.

В его серо-стальных глаза больше не было вчерашней мольбы, упрямой заботы или чувства вины. За ночь его уязвленная, растоптанная мужская гордость превратилась в оборонительный щит из чистой, концентрированной ярости. Он устал унижаться. Он устал вымаливать прощение у девушки, которая в ответ лишь поливала его презрением. Его любовь словно испарилась, уступив место прежнему, дикому и леденящему яду.

- В сторону, Нур, - жестко, с глухой ненавистью процедил Дамиан, даже не замедляя шаг и подчеркнуто грубо задев её плечом, отчего Марьям едва не выронила сумку. - Хватит путаться у меня под ногами. Твоя святость уже поперек горла стоит.

Дамиан прошел мимо, подчеркнуто сильно задев её плечом, и скрылся в толпе, оставив Марьям стоять посреди коридора в абсолютном оцепенении. Внутри неё все клокотало от обиды, но ответить на его внезапную жестокость она не успела.

Она зашла в пустой лекционный класс и села на самый дальний ряд. Пытаясь хоть как-то отвлечься от мыслей о Вольфе, Марьям открыла свой толстый конспект, как вдруг из глубины тетради на пол выпал аккуратно сложенный белый лист бумаги. Квадратная записка, написанная торопливым, незнакомым почерком.

Марьям нахмурилась, подняла листок и развернула его. Строчки, написанные черной гелевой ручкой, заставили её сердце панически замереть:

«Марьям, ты должна знать, с кем на самом деле делишь зачеты. Два года назад в столичной аварии погиб человек. Виновником по документам сделали Дамиана Вольфа - его отец тогда задействовал все связи, чтобы замять уголовное дело и перевести его в наш университет под чужим именем. На нем кровь».

Марьям читала эти строчки, и буквы расплывались у неё перед глазами. Её дыхание перехватило, а в голове поднялся настоящий, оглушительный хаос. Вся её злость на Дамиана в одну секунду испарилась, уступив место дикому шоку.

- О Аллах... как он мог? - в панике прошептала она, судорожно прижимая ладонь к губам. - Это же преступление... Настоящее, страшное преступление! Мы... мы ведь так давно с ним знакомы... Дамиан ублюдок, эгоист, чудовище, но он... он не мог убить человека и трусливо сбежать!

Её пальцы со всей силы смяли края записки. Разум Марьям бунтовал против этой страшной информации. Дамиан Вольф мог быть жестоким, невыносимым, ядовитым циником, но в нем никогда не было подлости и трусости. Он всегда принимал удары лицом к лицу, как тогда на парковке против пятерых с арматурой.

И тут в её памяти, словно вспышка молнии, всплыли вчерашние слова Дамиана, брошенные Эмили: «Чтобы я тебя близко к этому университету больше не видел. Проваливай». Пазл в её голове начал стремительно складываться с пугающей, зловещей точностью.

Эмили! Его бывшая девушка. Она ведь видела всё, что произошло той роковой ночью два года назад. Она точно знала, что за рулем сидел совершенно другой человек - Адриан, давний и близкий друг семьи Вольф, который на самом деле сбил человека и, струсив, свалил всю вину на Дамиана. Эмили знала правду, но малодушно промолчала. Она до смерти боялась, что если сдаст Адриана, у неё самой начнутся огромные проблемы с его влиятельной семьей. Дамиан тогда взял этот страшный грех на себя, чтобы покрыть друга семьи, но когда узнал о трусости и предательстве Эмили - просто возненавидел её и бросил без объяснений. Вот почему он так яростно гнал её от себя вчера!

- Это всё сделал Дамиан...?

Марьям вскочила со своего места, комкая записку в кулаке. Но она не знала: Дамиан прямо сейчас несет на себе чужую кровавую вину, пока настоящий преступник ходит на свободе.

Дамиан судорожно глотнул воздух. Жесткий медицинский корсет буквально разрывал его ребра от подступившей паники. Весь его мир, построенный на лжи, цинизме и фальшивых масках, только что с грохотом развалился. Самая чистая, строгая и гордая девочка в этом университете держала в руках этот проклятый листок. Она узнала про аварию.

Но в её карих глазах, устремленных на него, Дамиан к своему шоку не увидел сочувствия или страха за него. Там полыхала дикая, концентрированная, удушающая злость. Марьям не знала, кто такой Адриан. Она никогда в жизни не слышала этого имени, не знала скрытых мотивов и деталей той роковой ночи. Прочитав строчки в записке, она поверила им до единого слова. Прямо сейчас для неё существовал только один виновник - Дамиан. Она была в абсолютном бешенстве оттого, что человек, ради которого она ломала себя, нарушала запреты и плакала по ночам, оказался хладнокровным преступником, лишившим кого-то жизни.

Он в отчаянии отшвырнул трость в сторону. Она с глухим стуком покатилась по кафелю. Дамиан сделал резкий шаг вперед, превозмогая адскую боль в боку, и мертвой хваткой перехватил её за плечи, прижимая спиной к стене полутемного коридора. Его бледное лицо со свежими багровыми шрамами оказалось в сантиметре от её лица. Пальцы на её плечах мелко задрожали от жгучего мужского стыда и бессилия.

- Откуда... откуда это у тебя, Нур?! - лихорадочно, сорвавшись на глухой, безумный шепот, потребовал ответа он. Его серо-стальные глаза бешено блестели от шока. - Кто засунул это в твой конспект?! Кто раскопал эту грязь?!

- А какая разница, Вольф?! - Марьям даже не попыталась вырваться. Она лишь сильнее вздернула подбородок, обжигая его встречным взглядом, полным яростной, клокочущей ненависти. Из её глаз брызнули слезы злости и разочарования. - Значит, это правда?! Два года назад погиб человек, и это сделал ты?! Каким же надо быть ничтожеством, Дамиан! Настоящее преступление! Ты ублюдок, эгоист, чудовище, но я думала, что в тебе есть хотя бы капля человечности! А ты просто убийца, который бегает от правосудия и прячется в нашем университете под фальшивым именем!

Дамиан замер, словно от сильного удара под дых. Слова Марьям вонзились в его душу глубже и больнее, чем арматура старшекурсников на парковке. В его серо-стальной глубине бушевал сумасшедший, признанный пожар любви к ней, смешанный с диким, разрывающим изнутри отчаянием. Самого Дамиана тоже не было за рулем в ту ночь. Он сам понятия не имел, кто на самом деле подстроил ту аварию и подставил его, перевернув всю его жизнь. Но сейчас весь мир, полиция, прокуратура, бывшая девушка Эмили, а теперь и единственная любимая мусульманка - все, абсолютно все винили во всем только его. И это слепое обвинение из её уст ранило его до самой глубины истерзанного сердца.

- Я не делал этого, Марьям... - хрипло, едва дыша от душевной боли, выдохнул он ей прямо в губы, и его голос впервые задрожал от подступивших слез. - Я не знаю, кто это сделал! Слышишь меня?! Все винят меня, все тычут в меня пальцем, но я никого не убивал! Да, я скрываюсь, да, отец сменил мне документы, потому что настоящие виновники подставили меня так, что отмыться невозможно! Но то, что ты... то, что ты веришь какому-то клочку бумаги, а не мне... это убивает меня сильнее любых переломов.

Марьям тяжело задышала, её сердце совершало дикие, панические удары о его грудную клетку. Стены её личной оборонительной системы рушились, обнажая пугающую, опасную реальность. Она видела его слезы, слышала его крик о помощи, но её накопленная злость и логика все еще бунтовали, не давая ей до конца поверить парню, который слишком долго притворялся бездушным чудовищем.

Марьям тяжело задышала, глядя на его дрожащие губы и отчаянный, затаенный блеск в серо-стальных глазах. На секунду в её душе поднялась волна сомнения. Ей хотелось поверить этому хриплому, надрывному голосу. Хотелось стереть из памяти страшные строчки. Но слишком много лжи, яда и жестокости было между ними за эти два года. Слишком идеальной была его маска бездушного монстра, чтобы теперь так просто поверить в его невиновность.

Она со всей силы уперлась ладонями в его грудь, прямо по забинтованным ребрам, и резко оттолкнула его от себя.

- Ложь... Каждое твое слово - это сплошная, удобная ложь, Вольф! - сорвавшись на дрожащий, полный глубокого разочарования шепот, выплюнула она ему в лицо. Из её карих глаз покатились горячие слезы злости. - Ты просто трус! Тебя прижали к стене, и ты запел о невиновности? Я больше не куплюсь на твои дешевые спектакли. Зачет мы сдали, Громов наши кейсы закрыл. С этого дня меня для тебя больше не существует. Я больше никогда в жизни не заговорю с тобой и близко не подойду. Ты отвратителен мне, Дамиан.

Эти слова, произнесенные с леденящим, окончательным презрением, вонзились в Дамиана почище любого ножа. Внутри его израненного, растоптанного мужского самолюбия что-то с грохотом оборвалось. Его ранило её слепое неверие. До глубины души ранило то, что она, его чистая Нур, так легко смешала его с грязью и назвала убийцей, даже не попытавшись выслушать.

И тогда в нем сработал самый страшный, привычный защитный рефлекс. Гордость Вольфа восстала из пепла, мгновенно выжигая всю его минутную слабость, слезы и любовь. Лицо Дамиана в секунду превратилось в каменную, арктическую маску. Серо-стальные глаза налились бешеной, дикой яростью, а губы исказила уродливая, жестокая ухмылка. Он устал унижаться. Устал вымаливать веру у той, которая видела в нем только монстра.

Он сделал шаг вперед, снова вплотную надвигаясь на неё своей огромной фигурой и буквально впечатывая её взглядом в стену.

- Да неужели, Нур? - цинично, с пугающим, ядовитым смешком процедил он сквозь зубы, и его голос прозвучал подчеркнуто грязно и плохо. - Решила врубить свою святошу? Да пошла ты к черту со своим высокомерием! Думаешь, мне всралось твое общение? Да я плевать хотел на тебя, на твои тупые слезы и на твое праведное мнение! Посмотри на себя - забитая, упрямая тварь в тряпках, которая возомнила себя судьей!

Марьям вздрогнула, словно от пощечины, её лицо мгновенно побледнело от его грязных, оскорбительных слов, но Дамиан уже не мог остановиться. Пожар его уязвленной ненависти несся на полную скорость.

- Проваливай к своей мамочке и сестренке, строй из себя невинную овечку дальше! - зло выплюнул он, резко вырывая из её онемевших пальцев смятый клочок бумаги. - А в мои дела свои грязные руки не суй. Беги, пока я сам не вышвырнул тебя отсюда. Ты для меня - пустое место, Нур. Слышишь? Пу-сто-е.

Он резко развернулся, с силой подобрал с пола свою трость из темного дерева и, тяжело, хромая, пошагал прочь по коридору. Сухой, яростный стук трости эхом ударял по стенам университета, словно отсчитывая секунды до их окончательного, необратимого краха.

Марьям так и осталась стоять у стены, закрыв рот ладонями, а лавандовый шлейф её аромата окончательно смешался с запахом его холодного, ядовитого цитрусового парфюма.

Осколки его жестоких слов всё еще вибрировали в воздухе, но сам Вольф, едва завернув за угол, резко остановился.

Его каменная маска превосходства мгновенно осыпалась. Дамиан тяжело прислонился спиной к холодной стене, и из его груди вырвался глухой, надрывный стон - корсет безжалостно давил на сломанные ребра, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той черной, леденящей пустотой, которая только что окончательно затопила его душу.

Всё было кончено. Последняя струна внутри него оборвалась.

Дамиан медленно опустил взгляд на зажатую в кулаке измятую записку. Смысл строчек больше не пугал его. Внутри него больше не было ни злости, ни ярости, ни желания бороться, искать виноватых или выслеживать того, кто подкинул это письмо. Ему стало абсолютно, глубоко всё равно.

Вся его жизнь последних двух лет - этот вечный побег под фальшивым именем, бесконечная, изнуряющая война с Марьям, попытки доказать свою силу на футбольном поле, адская кома и выживание - всё это в одно мгновение потеряло всякий смысл. Если даже она - его чистая Нур, ради которой он переступил через собственную гордость и вывернул душу наизнанку - считает его хладнокровным убийцей и трусом... значит, бежать больше некуда.

Дамиан горько, беззвучно усмехнулся своим разбитым губам. Его бронебойное эго, державшее его на плаву все эти годы, было не просто уничтожено - оно официально сдалось.

- Раз все винят меня... пусть сажают меня в тюрьму мне уже плевать.

В его серо-стальных глазах погас последний живой огонек. В них воцарилось мертвенное, стерильное равнодушие человека, который добровольно опустил руки и согласился пойти на дно. Если миру нужен виновник, если Марьям хочет видеть в нем монстра - он станет им до конца. Пусть полиция открывает старое дело, пусть Адриан празднует триумф, пусть отец рвет на себе волосы от позора. Дамиану Вольфу было плевать. Он устал бороться против течения, которое раз за разом сбивало его с ног и лишало единственного человека, ради которого стоило дышать.

Он небрежно швырнул проклятую записку прямо на пол, даже не заботясь о том, что её может найти кто-то другой. Тяжело опираясь на деревянную трость, Дамиан медленно, волоча ногу, направился к выходу из университета - навстречу своей неизбежной, серой катастрофе, которую он больше не собирался останавливать.

В это же время Марьям, шатаясь от пережитого шока, вышла на крыльцо главного корпуса. На улице снова закапал мелкий, холодный дождь. Её ладони до сих пор мелко дрожали после его грязных оскорблений. Она упрямо твердила себе, что поступила правильно, что убийце и лжецу не место в её жизни. Но перед глазами намертво застыл тот мимолетный, раненный до безумия блеск в его глазах перед тем, как он включил свою ярость. Блеск человека, которого только что заживо похоронили.

Она еще не знала, что её ледяное неверие только что подписало Дамиану окончательный приговор, и он добровольно пошел сдаваться под чужой конвой.

Дамиан развернулся и уверенным, твердым шагом направился прочь по коридору. Его шаги хлестко и гулко отдавались от стен университета. Он был полностью здоров, силен, но внутри этой мощной физической оболочки сейчас выгорали последние остатки желания жить. Ему стало абсолютно, глубоко всё равно. Раз весь мир, полиция, Эмили и сама Марьям винят его - пусть сажают. Он больше не сделает ни одного движения, чтобы защитить себя. Он сдался.

В это же время в другом конце города, в тонированном салоне дорогого автомобиля, припаркованного неподалеку от университета, сидел Адриан. Он до боли в суставах сжимал кожаный руль, бездумно глядя на лобовое стекло, покрытое каплями дождя. На его лице застыла маска удушающего, трусливого раскаяния.

- Прости...- едва слышно, сквозь зубы прошептал Адриан в пустоту салона, и этот тихий стон был полон жгучего мужского стыда.

Он безумно боялся тюрьмы, боялся потерять статус и подвести свою влиятельную семью, но то, как Дамиан молча принял на себя удар и закрыл его спиной, медленно выжигало Адриана изнутри. Он предал единственного настоящего друга, и эта вина теперь должна была преследовать его до конца дней.

Поздним вечером дома у семьи Нур было тихо. Марьям сидела на краю кровати в комнате своей девятнадцатилетней сестры. Зайнап уже немного успокоилась после дневных слез из-за Николаса-атеиста, но теперь пришел черед старшей сестры изливать душу. Марьям сидела, обхватив плечи руками, её карие глаза были абсолютно стеклянными от накопившейся боли.

- Знаешь, Зайнап... - тихо, с надрывом заговорила Марьям, глядя в одну точку на полу. - Сегодня в университете всё окончательно рухнуло. Кто-то подкинул мне в конспект записку. Там было написано, что два года назад Дамиан совершил страшное преступление... что он сбил человека насмерть и сбежал, сменив имя.

Зайнап испуганно округлила глаза, прижав ладонь к губам.
- О Аллах... Марьям... И что он сказал?

- Он разозлился. Стал кричать, включил свою привычную ненависть, наговорил мне кучу ужасных, злых слов, - Марьям горько усмехнулась, и по её щеке покатилась одинокая тяжелая слеза - Он швырнул мне в лицо, что я для него пустое место. Сказал, что это не он, что его подставили, а все вокруг просто слепо винят его одного... Я накричала на него в ответ, сказала, что никогда больше не заговорю с ним.

Она на секунду замолчала, судорожно глотая воздух, а затем подняла на сестру полные удушающей муки глаза.

- Но самое страшное, Зайнап... - её голос сорвался на едва слышный шепот. - Когда он стоял передо мной и кричал, что никого не убивал... когда я видела эту дикую, раненую боль в его глазах... я поверила ему. На одну короткую секунду я действительно ему поверила. Мое сердце закричало, что он не способен на такую подлость. Но моя гордость и весь этот ад между нами заставили меня выплюнуть ему в лицо новые оскорбления. А теперь... теперь я чувствую, что совершила самую страшную ошибку в своей жизни.

Зайнап молча обняла сестру за плечи, понимая, что их семейный капкан захлопнулся окончательно. Марьям любила Дамиана вопреки всей логике, но её собственное ледяное неверие только что толкнуло Вольфа на край пропасти, откуда он уже не собирался возвращаться.