Между двумя мирами

Дамиан не выдержал этого удушающего, презрительного давления. Вся эта фальшивая университетская праведность толпы, шепотки за спиной и открытые плевки в лицо выжигали его изнутри. Он резко развернулся, наплевав на расписание, и просто решил прогулять оставшиеся лекции. Ему нужно было уйти. Срочно. Спрятаться от этого всеобщего судилища, где его, не разбираясь, назначили главным палачом.

Он быстрыми, размашистыми шагами пересек задний двор университета и свернул в глухой, безлюдный переулок между старыми корпусами и парком. Здесь не было студентов, только серые кирпичные стены и сырая прохлада. Дамиан засунул руки в карманы брюк, упрямо сжав зубы. Леденящая ярость на Марьям и на весь мир кипела в его венах, мешая дышать.

Вдруг дорогу ему преградили трое парней со старших курсов. Лица их были угрюмыми, а в глазах горело то самое агрессивное осуждение, от которого он только что бежал.

- Куда-то спешишь, Вольф? - процедил тот, что стоял в центре, крупный парень в спортивной куртке.

Дамиан даже не замедлил ход, высокомерно вздернув подбородок. Его эго по-прежнему требовало держать марку.
- С дороги, - холодно бросил он.

Но вместо ответа крепкий кулак парня сходу, без предупреждения, наотмашь врезался Дамиану прямо в челюсть. Удар был настолько сильным и неожиданным, что Вольф отлетел спиной к кирпичной стене, едва удержавшись на ногах. Сумка выскочила из его рук и отлетела в грязь.

- Ах ты придурок... - парень сделал шаг вперед, хватая Дамиана за воротник рубашки и с силой встряхивая. - Ты че, думаешь, тебе всё позволено?! Каким надо быть придурком, а?! Придурок, дурак. Какого черта ты так поступил с девушкой?! Зачем ты довёл девчонку до реанимации, мразь?! Тебе это с рук не сойдет!

Дамиан дернулся, пытаясь перехватить его руку, его гордость бунтовала, но тут же последовал еще один мощный удар в лицо, а за ним - ещё удар. Тяжелые кулаки безжалостно обрушились на него. Дамиан глухо застонал, чувствуя, как из носа мгновенно хлынула горячая, густая кровь, пачкая воротник его безупречно белой рубашки.

Парни вошли во вкус, вымещая на нем всю накопленную злость потока. Ещё два сокрушительных удара пришлись ему прямо в область солнечного сплетения и в ребро. Дамиан согнулся пополам, хватая ртом воздух, но его тут же снова швырнули на стену. Окружающий мир резко потерял свои очертания - от сильного сотрясения голова закружилась с такой страшной силой, что он перестал понимать, где верх, а где низ.

- Получай! - выкрикнул второй нападавший, нанося очередной тяжелый удар снизу вверх, точно в лицо.

Тонкая кожа лопнула, губа Дамиана была мгновенно разбита в кровь. В глазах воцарилась бледная пелена. И сразу же, без передышки - ещё два безжалостных удара в челюсть и по затылку.

Дамиан рухнул на колени, а затем бессильно завалился на бок, опираясь ладонью на сырую землю. Он был абсолютно, полностью бессилен. Физическое истощение последних дней, бессонные ночи из-за страха перед раком и этот дикий, неравный бой забрали у него всё. Он лежал, тяжело, прерывисто дыша через разбитые губы, а капли крови мерно капали на серый асфальт. Его хваленая броня была разорвана в клочья, а маска высокомерия уничтожена кулаками.

Парни брезгливо посмотрели на его избитое, окровавленное тело. Тот, что был постарше, сплюнул на землю прямо рядом с его головой.
- Будешь знать, как на девчонок руку поднимать и орать в коридорах, скотина. Пошли отсюда, он больше не встанет.

Они развернулись и поспешно ушли, их шаги быстро затихли в глубине переулка. Наступила звенящая, мертвая тишина. Дамиан лежал неподвижно, закрыв глаза, чувствуя, как каждая клеточка его тела взрывается адской болью, а голова продолжает мучительно кружиться. Ему было невыносимо, дико стыдно за свою немощь, а уязвленное мужское эго сгорало от глухой ярости.

Спустя несколько минут по этой же дорожке, возвращаясь из дальнего корпуса, шла Марьям. Она неторопливо куталась в свое пальто, поправляя изумрудный хиджаб, и на её лице всё еще блуждала та самая легкая, победная улыбка после утреннего триумфа. Она была рада, что он получил по заслугам.

Но стоило ей завернуть в этот глухой переулок, как улыбка мгновенно застыла на её губах, а сердце в груди сделало безумный, панический кульбит.

На сырой земле, прижавшись спиной к грязной кирпичной стене, лежал Дамиан. Его лицо было бледным до синевы, из носа непрерывной струйкой текла алая кровь, полностью заливая воротник и пиджак, губа была разорвана, а на скулах уже наливались страшные, фиолетовые гематомы. Он едва дышал, его пальцы мелко дрожали, а рядом в луже валялась его испачканная сумка. Вся его былая гордость, пафос и сила исчезли. Перед ней лежал избитый, беспомощный и сломленный парень, которого только что наказала разъяренная толпа за её же собственные слезы.

Марьям замерла на месте как вкопанная, прижав ладони к губам, чтобы не закричать от ужаса. Вся её недавняя радость и злорадство в одну секунду испарились, уступая место пугающей, оглушительной реальности. Между ними всё еще стояла глухая стена ненависти, но это зрелище перевернуло в её душе абсолютно всё.

- О Аллах... Дамиан! - испуганно вскрикнула она, забыв про все свои недавние клятвы никогда больше с ним не разговаривать.

Она бросила свою сумку прямо на землю и порывисто подбежала к нему, опустившись на колени в сырую грязь прямо перед ним. Её руки мелко дрожали от подступившей паники. Марьям судорожно вытащила из кармана пальто чистые тканевые платки и упаковку влажных салфеток.

- Дамиан, посмотри на меня! Ты меня слышишь? - её голос дрожал от страха, когда она аккуратно, едва дыша, приложила платок к его окровавленному носу, пытаясь остановить непрекращающийся поток крови.

Дамиан медленно, с огромным трудом приоткрыл один глаз. Окружающий мир всё еще мучительно плыл перед ним, голова кружилась, но когда он сквозь кровавую пелену разглядел изумрудный хиджаб и испуганное лицо Марьям, его уязвленное мужское эго заставило его сделать судорожный вдох. Мысль о том, что его главный враг, девчонка, которую он обещал уничтожить, видит его в таком унизительном, жалком состоянии, причинила его гордости больше боли, чем все удары старшекурсников.

Он попытался слабым, дрожащим движением руки оттолкнуть её ладонь со своим платком от своего лица, упрямо сжав разбитые в кровь губы.

- Уходи... - хрипло, едва слышно выдавил он сквозь зубы, захлебываясь кровью. На его шее судорожно дернулась жилка. - Не трогай меня, Нур... Убирайся прочь. Не смей... смотреть на меня. Мне не нужна твоя жалость.

- Замолчи, Вольф! Просто замолчи! - со слезами испуга и злости на глазах выкрикнула Марьям, полностью игнорируя его слабый протест и силой прижимая платок обратно к его лицу, помогая ему удерживать голову. - Хватит строить из себя железного человека, когда ты едва дышишь! Тебя только что чуть не убили из-за меня! Сиди тихо и не дергайся!

Её девичий стыд перед чужими прикосновениями сейчас полностью растворился в этом диком страхе за его жизнь. Марьям аккуратно, стараясь не причинить ему еще большей боли, второй рукой достала влажную салфетку и принялась бережно стирать размазанную кровь с его бледной щеки и разорванной губы. Она действовала быстро, но удивительно нежно, согревая его холодную кожу своим прерывистым, горячим дыханием.

Они сидели в этом темном, глухом переулке. Дамиан лежал, бессильно откинув голову на стену, его голова продолжала кружиться, а Марьям, сгорая от внутреннего трепета и страха, продолжала упрямо спасать его, аккуратно зажимая ему нос и вытирая кровь. Стены их взаимной ненависти и гордости по-прежнему высились между ними, но в этой страшной, звенящей тишине они оба понимали, что их личная война только что окончательно вышла из-под контроля, связывая их судьбы еще прочнее.

Марьям продолжала аккуратно прижимать пропитавшийся багровым платок к носу Дамиана, судорожно сменяя салфетки. Капли его крови пачкали её пальцы, но она даже не думала отстраняться. Её сердце бешено стучало, а в голове металась одна-единственная мысль: «Лишь бы он не потерял сознание».

Дамиан сидел, бессильно откинув растрепанную светлую макушку на грязные кирпичи. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание со свистом вырывалось сквозь разбитые губы. Голова кружилась так сильно, что он едва удерживал фокус на её встревоженном лице. Его мужское самолюбие, его гордость Вольфа были расплющены на этом сыром асфальте, но физическая немощь сковала тело, не позволяя даже сделать резкое движение, чтобы прогнать её. Она была слишком близко. От неё пахло лавандой, и это тепло рук упрямой Нур парадоксальным образом удерживало его на плаву в этой серой, плывущей реальности.

Вдруг на входе в переулок раздался резкий скрежет гравия и быстрые, торопливые шаги.

- Дамиан! Вольф, твою мать, ты где?! - эхом разнесся по кирпичным стенам взволнованный голос Леона. Он искал друга с самой перемены, предчувствуя, что после утренней травли тот может ввязаться в неприятности.

Леон резко свернул за угол и замер как вкопанный. Его глаза округлились от дикого, первобытного ужаса, а рюкзак соскользнул с плеча, с глухим стуком упав на землю. Картинка перед ним не укладывалась в голове: на грязной земле, истекая кровью, полулежал его всегда безупречный, неприступный лучший друг, а перед ним на коленях в грязи сидела Марьям Нур в своем изумрудном хиджабе, судорожно пытаясь остановить кровь.

- Что здесь произошло?! - Леон в три широких прыжка преодолел разделяющее их пространство и рухнул на корточки рядом с ними. Его руки затряслись, когда он увидел разорванную губу Дамиана и огромные фиолетовые гематомы на скулах. - Вольф, бро, ты меня слышишь?! Кто это сделал?! Какие подонки?!

Дамиан лишь глухо, прерывисто застонал через сжатые зубы, закрывая глаза. Говорить у него не было никаких сил, а голова взорвалась новой вспышкой боли от громкого голоса друга.

- Леон, не ори на него, ему плохо! У него сильное головокружение! - со слезами паники на глазах прикрикнула на него Марьям, не отрывая платка от лица Дамиана. Её голос сорвался, выдавая всю ту бурю, что бушевала в её душе. - Его избили старшекурсники... Трое. Из-за меня... Из-за того, что я попала в больницу, они решили устроить самосуд! Ему нужно срочно в больницу, кровь не останавливается! Помоги мне поднять его, быстро!

Леон мгновенно взял себя в руки, понимая, что каждая секунда на счету. Ярость на нападавших смешалась в его груди с диким страхом за жизнь друга.

- Так, Марьям, подержи еще секунду, я его перехвачу, - быстро скомандовал Леон, подлезая под сильное плечо Дамиана и аккуратно приподнимая его вверх. - Вольф, давай, цепляйся за меня, шевелись, бро... Нам нужно к машине.

Дамиан, превозмогая адскую боль в ребрах и удушливую тошноту, судорожно ухватился здоровой рукой за куртку Леона. Марьям тоже помогла ему подняться, придерживая с другого боку за плечо, пока Леон надежно не зафиксировал друга, принимая весь его вес на себя.

Кое-как, шатаясь и спотыкаясь, Леон потащил полубессознательного Дамиана из темного переулка на парковку. Марьям шла следом, её руки были в его крови, а внутри всё дрожало от пережитого шока.

Леон распахнул заднюю дверь своего внедорожника и аккуратно, стараясь не задеть разбитую голову, уложил Дамиана на кожаное сиденье. На дорогую обивку тут же закапали тяжелые алые капли. Обернувшись, Леон на ходу крикнул:

- Марьям, прыгай назад, нужно прижимать салфетку к носу, пока я буду гнать! Поехали со мной!

Марьям замерла у открытой двери машины. В её карих глазах испуг мгновенно сменился ледяной, непоколебимой стеной. Вся её былая гордость, мусульманское воспитание и глубинная, многолетняя вражда к Дамиану Вольфу в секунду вернулись на свои законные места. Человеческий долг она выполнила - она не оставила раненого врага умирать в грязи и дождалась помощи. Но ехать с ним в одной машине, сидеть рядом и держать его на руках после всех его жестоких утренних криков и оскорблений? Нет. Между ними по-прежнему стояла глухая, непреодолимая ненависть.

- Нет, Леон, - твердо и холодно отрезала она, делая шаг назад от автомобиля и упрямо вздернув подбородок. - Я с вами не поеду.

- Марьям, ты с ума сошла?! Ему плохо! - в панике закричал Леон, уже садясь за руль.

- Ты его друг, ты справишься сам. Я сделала всё, что могла, - ледяным тоном бросила Марьям. - Моё присутствие ему точно не поможет. Из-за меня его избили, и из-за меня же он начнет злиться еще сильнее, когда придет в себя. Забирай его и вези к врачам.

Дамиан, лежавший на сиденье, сквозь пелену кружащейся головы и сильную боль услышал её жесткий, решительный отказ. Его разбитые в кровь губы дрогнули в едва заметной, горькой и циничной усмешке. Даже сейчас, в таком жалком состоянии, его эго испытало удушающее облегчение от того, что упрямая Нур не поедет с ними. Он ненавидел быть обязанным ей, ненавидел её жалость. Её ненависть была для него привычнее и безопаснее.

Леон раздраженно выдохнул, понимая, что переубеждать эту твердолобую девушку сейчас нет времени. Он с ревом завел мощный мотор.
- Ладно! Забери его сумку из переулка, я потом перехвачу! - крикнул Леон.

Внедорожник с визгом резины сорвался с места, вылетая с парковки и увозя Дамиана в больницу.

Марьям осталась стоять на пустой парковке одна. Её пальцы до сих пор были испачканы его горячей кровью, а изумрудный хиджаб слегка растрепался от ветра. Ей было невыносимо обидно, внутри всё горело от удушающего девичьего стыда за то, что ей пришлось прикасаться к чужому мужчине, к своему главному врагу. Но её карие глаза, полные непримиримой, чистой ненависти и скрытой, пугающей тревоги, еще долго смотрели вслед уехавшей машине. Стены их личной вражды вернулись на свои места - прочные, железобетонные и незыблемые. Она развернулась и пошла прочь, понимая, что их жестокая война в университете теперь разгорится с еще более страшной силой.

На следующий день новость о том, что Дамиана Вольфа жестоко избили в переулке за главным корпусом, громом поразила весь университет. Буквально за пару часов вся прошлая праведная травля и обвинения в адрес парня сменились глухим, испуганным шоком. На переменах студенты испуганно перешептывались, а те самые старшекурсники, что устроили самосуд, теперь спешно прятали глаза, понимая, что за рукоприкладство и кровь им грозит реальное отчисление и проблемы с полицией.

Марьям сидела на лекциях, безмолвно уставившись в окно. София и Хавса пытались отвлечь её разговорами, но она лишь механически кивала. Весь университет гудел, обсуждая избиение, и каждый раз, когда кто-то громко произносил фамилию Вольфа, Марьям вздрагивала. Ей было дико, невыносимо обидно, что её имя снова связывают с этим невыносимым человеком. Но в то же время внутри неё, вопреки всей многолетней ненависти и гордости, ворочался глухой, удушающий страх за его жизнь. Она до сих пор видела перед глазами свои ладони, испачканные его горячей кровью.

Прошло два бесконечно долгих, тягучих дня. Марьям не видела Дамиана ни на парах, ни в коридорах. Его место на заднем ряду пустовало, и эта звенящая пустота давила на неё сильнее любых язвительных споров. Леон тоже практически не появлялся, полностью занятый дежурством в больнице у постели друга. Марьям упрямо повторяла себе перед сном: «Мне всё равно. Пусть делает что хочет. Наша война окончена». Но её сердце, раненое девичьим стыдом и скрытой тревогой, отказывалось верить в это фальшивое безразличие.

На третий день Дамиана наконец выписали из клиники. Врачи настаивали на домашнем режиме, но его упрямая гордость Вольфа и бешеное эго не позволили ему остаться дома в роли слабого пострадавшего. Он обязан был вернуться и показать всем, что его невозможно сломать.

Утро началось с привычного шума в главном холле. Марьям стояла у расписания вместе с подругами, когда входная стеклянная дверь университета со скрипом отворилась. Поток студентов у входа мгновенно затих и расступился в стороны.

В холл вошел Дамиан.

Марьям резко обернулась и замерла, почувствовав, как сердце сделало безумный, болезненный кульбит. Дамиан выглядел бледным, осунувшимся, но шел с непривычно ровной, подчеркнуто гордой осанкой, засунув руки в карманы своего расстегнутого пальто. Его светлые волосы были идеально уложены, скрывая пластырь на затылке. Но лицо... Его лицо до сих пор хранило страшные следы той драки: левая скула налилась тяжелой синевой, а разбитая губа была аккуратно зашита тонкими медицинскими нитями.

На его лице больше не было прежней ленивой полуухмылки. Его сковала маска абсолютного, леденящего и пугающего покоя. Дамиан шел, чеканя каждый шаг, и его серо-стальные глаза смотрели строго перед собой, игнорируя испуганные и виноватые взгляды толпы. Весь университет смотрел на него с немым благоговением и страхом - он вернулся не сломленным жертвой, а жестоким хозяином положения, готовым к мести.

Дамиан целенаправленно шел по центральной аллее холла и, проходя мимо расписания, на долю секунды резко повернул голову. Его потемневший, режущий взгляд в упор вонзился прямо в Марьям.

Они встретились глазами через толпу студентов. В его глазах не было благодарности за спасенную жизнь или за салфетки в переулке. Там горела чистая, концентрированная и еще более глубокая ненависть, смешанная со жгучим мужским стыдом за то, что она видела его немощным. Он помнил, как она жестко отказалась ехать с ним в больницу, бросив его на парковке. И этот её гордый отказ сжег внутри него последние моменты уязвимости.

Марьям не отвела взгляда. Она упрямо вздернула подбородок, крепче прижимая папку к груди. В её карих глазах в ответ вспыхнул тот самый привычный, ядовитый огонь чистой гордости и непримиримой вражды. Она выполнила свой человеческий долг мусульманки, но прощать его крики и утренние угрозы не собиралась.

Дамиан холодно, высокомерно отвернулся и прошел мимо, задев её полы пальто легким, мимолетным шлейфом цитрусового парфюма, который теперь намертво ассоциировался у Марьям с запахом крови. Стены их личной, удушающей войны выросли до небес, превратившись в монолитную железобетонную крепость. Дамиан Вольф вернулся, и их жестокая битва гордости в университете теперь должна была разгореться с новой, сокрушительной силой.

На большой перемене, когда весь поток шумно хлынул из аудиторий в коридор, Марьям намеренно задержалась у окна. Она делала вид, что увлечённо перелистывает конспект, хотя строчки плыли перед глазами. Её подруги, София и Хавса, отошли к автомату за кофе, и на пару минут она осталась совершенно одна.

Вдруг боковым зрением Марьям заметила, как к ней быстро приближается Леон. Он шёл один, без Дамиана, и оглядывался по сторонам, явно не желая привлекать лишнего внимания студентов. В руках он держал её небольшую кожаную сумку, которую она в панике бросила на сырую землю в том злополучном переулке.

- Марьям, - тихо, почти шёпотом позвал Леон, останавливаясь в шаге от неё. На его лице не было привычного весёлого выражения. Он протянул ей вещь. - Держи. Я почистил её, как мог. Ты оставила её там, когда прибежала... ну, когда помогала ему.

Марьям вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Она перехватила сумку, упрямо вздернув подбородок, и вернула лицу ледяную маску безразличия.
- Спасибо, Леон. Я уже думала, что потеряла её навсегда.

Она хотела повернуться и уйти, показывая, что их разговор окончен, но Леон мягко перекрыл ей дорогу, опустив голос до едва различимого шепота. В его глазах читалась какая-то скрытая, тяжелая тайна.
- Марьям, подожди. Пожалуйста. Ты должна знать... Ты ведь отказалась ехать с нами в больницу. Сказала, что между вами ненависть.

Марьям нахмурилась, в её карих глазах вспыхнул опасный огонь.
- И что с того? Я выполнила свой долг, не оставила его в грязи. Ехать с ним я была не обязана.

- Да я знаю, знаю! - Леон всплеснул руками, а затем испуганно осёкся, заметив проходящих мимо первокурсников. Он подошел ещё ближе, нависая над ней. - Просто... ты бы видела, как он бушевал в больнице, когда пришёл в себя и узнал, что ты швырнула его вещи и ушла. Это было что-то страшное. Врачи его удержать не могли. Хочешь знать, как всё происходило?

Марьям замерла, затаив дыхание. Её сердце болезненно, глухо застучало в груди. Гордость требовала развернуться и уйти, но упрямое, непреодолимое любопытство и это странное, удушающее беспокойство заставили её остаться на месте.

Два дня назад. Городская клиническая больница №1.

В стерильном боксе реанимационного отделения пахло спиртом и медикаментами. Дамиан лежал на кушетке под капельницами. Врач только что закончил накладывать аккуратные швы на его разорванную губу и зафиксировал разбитый нос. Гематомы на лице наливались страшной фиолетовой синевой.

Как только действие сильного обезболивающего немного ослабило удушающую пелену в голове и головокружение утихло, Дамиан резко, судорожно открыл серо-стальные глаза. Первое, что он почувствовал, кроме адской боли в ребрах - это то, что в помещении больше не пахло лавандой. Того мягкого, успокаивающего тепла, которое удерживало его на плаву в машине, больше не было.

Он повернул голову и увидел Леона, который напряженно сидел на стуле в углу бокса.

- Где она? - голос Дамиана прозвучал пугающе хрипло, сорвавшись на глухой, яростный шепот из-за зашитой губы. Он попытался приподняться на локтях, игнорируя пищащие приборы.

Леон вздрогнул, поднялся и подошел к кушетке, примирительно поднимая ладони.
- Тише, Вольф, лежи. Врач сказал не двигаться, у тебя сотрясение.

- Я спросил тебя, Леон, - процедил Дамиан сквозь сжатые зубы, и его бледное лицо перекосило от бешеного, неконтролируемого гнева. На его шее яростно запульсировала жилка. - Где Нур? Где эта упрямая девчонка? Она в коридоре? Почему она не заходит?

Леон тяжело вздохнул, пряча глаза и не зная, как сообщить другу горькую правду, которая добьет его и без того уязвленное мужское эго.
- Дамиан... Её здесь нет. Она не приехала.

Дамиан замер. Его зрачки сузились, превращаясь в две ледяные точки.
- Что значит - не приехала? Ты о чем? Она ведь была в машине. Я чувствовал её...

- Нет, бро, ты путаешь, - Леон покачал головой. - Она была с тобой в переулке. Она зажимала тебе кровь салфетками. Но когда я подогнал машину и уложил тебя на сиденье, я позвал её с собой. А она... она наотрез отказалась ехать. Сказала, что между вами глухая, непримиримая ненависть. Сказала, что её человеческий долг мусульманки окончен на том, что она не дала тебе умереть в грязи. Она просто развернулась, бросила твои вещи и ушла обратно в корпус.

В эту самую секунду в больничном боксе словно разом выкачали весь воздух. Дамиан Вольф пришел в такую дикую, леденящую и сокрушительную ярость, какой Леон не видел за все годы их дружбы. Его лицо из бледного мгновенно стало багровым от прилива бешеного гнева. Уязвленная до глубины души гордость аристократа взорвалась внутри него термоядерным зарядом.

«Она отказалась... Эта упрямая, гордая тварь бросила меня на парковке как паршивую собаку! - мысленно рычал он, чувствуя, как от злости темнеет в глазах. - Смыла мою кровь со своих пальцев и ушла, швырнув мне в лицо свое проклятое безразличие! Сделала одолжение, выполнив долг веры, а потом снова выставила между нами свою железобетонную стену ненависти!»

Для Дамиана, который всю жизнь привык быть на вершине, это было самым страшным, уничтожающим публичным позором. Мысль о том, что Марьям видела его избитым, немощным, а потом просто побрезговала поехать с ним в больницу, оставив его одного, выжигала его изнутри.

- Упрямая... неблагодарная дрянь! - в ярости закричал Дамиан, срывая с себя датчики пульса. Приборы истошно, пронзительно запищали на всё отделение.

Он рывком, преодолевая дикую боль в сломанных ребрах, попытался подняться с кушетки и содрать из вены иглу капельницы, из которой тут же брызнула кровь. Его трясло от бешеного бессилия и гнева.
- Вольф, ты с ума сошел?! Ляг обратно! - испуганно вскрикнул Леон, бросаясь на него и пытаясь силой удержать его плечи.

- Пусти меня, Леон! - рычал Дамиан, отпихивая друга здоровой рукой и хрипя от боли. - Я найду её! Я прямо сейчас вернусь в этот чертов университет и лично заставлю её ответить за этот её гордый взгляд! Я уничтожу её! Слышишь?! Уничтожу!

В бокс в панике влетели дежурный врач и две медсестры.
- Больной, немедленно успокойтесь! У вас откроются швы! Держите его, держите! - закричал доктор, доставая шприц с сильным успокоительным.

Дамиан отбивался из последних сил, его лицо было перекошено от ярости, а из зашитой губы снова сочилась алая кровь. Он бушевал как раненый зверь, запертый в клетке. Перед глазами плыли кровавые круги, но он продолжал выкрикивать её фамилию, пока лекарство, введенное медсестрой, не начало медленно, капля за каплей, погружать его сознание в тяжелый, принудительный сон. Но даже засыпая, его кулаки оставались сжатыми до белизны, а внутри горела клятва отомстить ей за этот удушающий позор.

Наши дни. Коридор университета.

Леон замолчал, тяжело выдохнув и внимательно всматриваясь в застывшее лицо Марьям.
- Вот так это и было, Марьям. Он два дня в больнице только о тебе и говорил, вернее, исходил ядом. Его гордость просто сожрала его заживо из-за того, что ты ушла. Так что будь осторожна. Он вернулся не просто злым. Он вернулся, чтобы уничтожить тебя.

Марьям стояла, крепко прижимая возвращенную сумку к своей груди, как единственный защитный щит. Её бледные щеки обжигал густой, мучительный румянец жгучего девичьего стыда перед его дикими больничными сценами, но в карих глазах в ту же секунду вспыхнул тот самый привычный, ядовитый огонь чистой гордости и непримиримой вражды.

«Бушевал из-за моей гордости? Бесился, что я не поехала с ним? - жестко и мстительно подумала она, сжимая зубы. - Что ж, пусть бесится дальше. Твоё эго, Вольф, меня больше не волнует».

Стены их взаимной ненависти выросли выше неба, превратившись в монолитную, железобетонную крепость. Марьям гордо вздернула подбородок, развернулась на каблуках и уверенным, летящим шагом пошла навстречу своей Софии и Хавсе, полностью готовая к новому, самому жестокому раунду их бесконечной и беспощадной войны.

Марьям шла по коридору, гордо вздернув подбородок, а слова Леона всё еще набатом отзывались в её голове. Мысль о том, как Дамиан бушевал в больничной палате, разрывая капельницы из-за её ухода, приносила её упрямому сердцу дикую, мстительную радость. Но она и представить не могла, что финал этого разговора развернется прямо сейчас, у неё на глазах.

Леон остался стоять у окна, облегченно выдохнув после тяжелого признания. Он повернулся, собираясь пойти к автоматам с кофе, но в ту же секунду буквально прирос к полу. Его лицо мгновенно потеряло все краски, став мертвенно-бледным.

Прямо за его спиной, в тени массивной мраморной колонны, стоял Дамиан.

Марьям инстинктивно остановилась в нескольких шагах и обернулась, почувствовав, как воздух в коридоре в одно мгновение стал ледяным и тяжелым.

Дамиан стоял неподвижно, заложив руки в карманы своего расстегнутого пальто. Он слышал всё. Каждое слово, которое Леон только что шёпотом выдал Марьям. Его лицо, до сих пор хранившее страшные фиолетовые следы избиения и тонкие швы на губе, превратилось в абсолютно безумную, перекошенную от ярости маску. Но это была не просто злость. Это была дикая, леденящая кровь ярость человека, чью самую постыдную, тщательно скрываемую слабость только что выставили на всеобщее обозрение перед его злейшим врагом. Леон предал его. Леон рассказал этой упрямой мусульманке о том, как он унижался, как кричал её имя в бреду и как его эго было раздавлено её уходом.

Серо-стальные глаза Дамиана потемнели, превратившись в две грозовые тучи, налитые чистой ненавистью. На его шее так яростно запульсировала жилка, словно была готова лопнуть.

- Вольф... Бро, я... я просто хотел вернуть ей сумку, - заикаясь, прерывистым от смертельного испуга голосом попытался оправдаться Леон, делая шаг назад и примирительно поднимая ладони. Он никогда не видел друга в таком пугающем состоянии.

Дамиан не стал кричать. Он сделал один медленный, размашистый шаг вперед, и этот шаг был страшнее любого крика. Он вытащил руку из кармана, схватил Леона за грудки куртки и с такой силой припечатал его спиной к мраморной колонне, что по коридору разнесся глухой, страшный удар.

- Ты совсем страх потерял, Леон? - тихо, со зловещим, леденящим скрежетом процедил Дамиан прямо в лицо лучшему другу. Его голос дрожал от сдерживаемого бешенства, а зашитая губа опасно натянулась. - Кто дал тебе право открывать свой рот? Кто дал тебе право рассказывать этой... Нур... то, что происходило в закрытом боксе?!

По коридору университета мгновенно разнесся испуганный шепот. Студенты начали испуганно пятиться, образуя вокруг них широкий круг. Все понимали: Вольф сейчас неуправляем.

Марьям замерла, крепче прижимая сумку к груди. Внутри неё бушевал ураган: жгучий девичий стыд перед этой сценой смешался с пугающей, дикой тревогой за Леона. Она сделала шаг вперед, её карие глаза вспыхнули опасным огнем гордости.
- Отпусти его, Вольф! Прекрати устраивать свои показательные бои! - выкрикнула она, упрямо вздернув подбородок. - Он просто вернул мне мою вещь!

Дамиан резко, рывком повернул к ней свою бледную, иссеченную синяками голову. Его взгляд в упор вонзился в Марьям, и в этом взгляде было столько концентрированного презрения и уязвленного мужского самолюбия, что у неё перехватило дыхание.

- Заткнись, Нур! - хлестко, как удар бича, бросил он ей, даже не разжимая пальцев на куртке Леона. - С тобой я поговорю позже. Радуешься? Смакуешь мою слабость, которую тебе на блюдечке принес этот идиот? Думаешь, если ты видела меня в крови, то теперь можешь заглядывать в мою душу и обсуждать мои больничные палаты?! Не смей строить из себя святую! Твоя жалость и твои салфетки мне даром не нужны!

Она больно ранила его своей гордостью на парковке, отказавшись ехать, а теперь Леон добил его, раскрыв её победу. Дамиан швырнул Леона в сторону, отпуская его воротник. Леон тяжело закашлялся, держась за стену, но спорить не решился - он понимал, что нарушил главное правило их дружбы.

Дамиан сделал два стремительных шага к Марьям, нависая над ней всей своей высокой фигурой. От него резко пахло цитрусовым парфюмом, смешанным с запахом лекарств. Лица их снова оказались в удушающей близости.

- Запомни, упрямица, - ледяным шепотом, от которого веяло могильным холодом, произнес он ей прямо в глаза, и его кулаки сжались до белизны суставов. - Всё, что ты сейчас услышала - это бред больного воображения Леона под обезболивающими. Мне абсолютно плевать, что ты ушла. Ты для меня как была никем, так и осталась. Но за то, что ты залезла своими грязными сплетнями в мою жизнь... я уничтожу тебя на этом потоке. Наша война только начинается.

Дамиан резко развернулся и стремительными шагами пошел прочь. Леон, виновато взглянув на Марьям, поспешил за ним.

Марьям осталась стоять одна посреди затихшего коридора. Её щеки пылали от удушающего стыда и обиды на его очередные жестокие оскорбления, но её карие глаза продолжали провожать его прямую, гордую спину взглядом, полным непримиримой, чистой ненависти. Стены их личной вражды превратились в глухую железобетонную цитадель, и эта новая, беспощадная битва гордости в университете теперь должна была сжечь их обоих дотла.

Марьям еле высидела оставшиеся лекции, чувствуя себя так, словно из неё заживо выкачали весь воздух. Жестокая сцена в коридоре, ледяные угрозы Дамиана, который на глазах у всех едва не избил собственного лучшего друга из-за уязвлённого эго, и этот бесконечный, удушающий шквал сплетен окончательно добили её. Едва прозвенел финальный звонок, она, не глядя на подруг, вылетела из здания университета и практически бегом бросилась домой, кутаясь в пальто и пряча от прохожих готовые хлынуть слёзы.

Дома в гостиной было тепло и тихо. Мама стояла у стола, бережно расставляя чашки к вечернему чаю, когда Марьям переступила порог. Она даже не сняла пальто - просто прошла в комнату, и её тяжелая пластиковая папка с конспектами с глухим стуком выпала из ослабевших рук прямо на ковёр.

Мама испуганно обернулась и замерла. Марьям стояла перед ней бледная как смерть, её красивые карие глаза были полны невыплаканных, горьких слёз, а губы мелко дрожали от нахлынувшего бессилия. Вся её былая, упрямая гордость, которой она так отчаянно защищалась в университете, полностью рухнула в этой домашней тишине.

- Марьям? Доченька, о Аллах, что опять случилось? - мама в панике подбежала к ней, бережно обнимая её за дрожащие плечи. - Тебе снова плохо? Опять сахар упал?

Марьям бессильно уткнулась лицом в мамино плечо, прячась под навесом своего изумрудного хиджаба, и её наконец прорвало. Она разрыдалась - горько, надрывно, содрогаясь всем телом от скопившейся внутри удушающей обиды и жгучего девичьего стыда.

- Мама... я больше не могу... - сквозь глухие, прерывистые рыдания выдавила она, судорожно сжимая ткань маминого домашнего платья. - Я так устала. Господи, как же я сильно устала от всего этого... От этого университета, от этих людей, от этой бесконечной грязи и сплетен!

Мама ласково погладила её по голове, укачивая как маленького ребёнка.
- Тише, тише, родная моя. Расскажи мне, кто тебя обидел? Отец разберётся, мы не дадим тебя в обиду.

Марьям судорожно покачала головой, глотая солёные слёзы. Она не могла рассказать маме про Дамиана, про его избиение, про капли его горячей крови на своих пальцах и про его страшный, мстительный шепот у её уха. Это была её личная, тайная война, которая теперь выжигала её душу. Но гордость и мусульманское воспитание требовали немедленно сбежать, скрыться из этого ада, чтобы спасти остатки своего достоинства.

- Мама, я хочу просто перевестись... - сорвавшимся, умоляющим полушёпотом произнесла она, отстраняясь и глядя маме прямо в глаза с нечеловеческой мольбой. - Пожалуйста. Переведи меня в другой университет. В другой город, куда угодно! Я не вернусь туда. Я больше не выдержу ни единого дня на этом потоке. Мне не нужны их баллы, мне ничего не нужно. Я просто хочу забыть всё это как страшный сон.

Мама, видя глубокую, неподдельную боль и крайнее истощение в глазах дочери, тяжело вздохнула и крепко прижала её к себе.
- Хорошо, милая. Хорошо. Раз так - мы с отцом завтра же займёмся документами и подадим заявление на перевод. Твоё здоровье и покой важнее любой учёбы. Отдыхай, моя хорошая.

Всю эту ночь Марьям впервые за долгое время спала спокойно, зная, что её кошмар скоро закончится и она навсегда вычеркнет Дамиана Вольфа из своей жизни. Стены их взаимной ненависти должны были навсегда остаться в прошлом.

На следующий день Марьям пришла в университет только для того, чтобы забрать оставшиеся в личном шкафчике вещи и дождаться отца, который должен был зайти в деканат для оформления перевода. Она шла по главному холлу, спокойная, тихая, полностью отрешённая от этого места.

Но стоило ей сделать несколько шагов по направлению к своей аудитории, как холл вокруг неё внезапно взорвался удушающим, оглушительным шумом. Новость о том, что лучшая студентка потока Марьям Нур забирает документы и навсегда переводится в другое учебное заведение из-за невыносимого давления, разлетелась среди студентов со скоростью лесного пожара.

София и Хавса, бледные от шока и горя, стояли у расписания и буквально кричали на весь коридор, не в силах сдержать эмоций.
- Она уходит! Из-за него! - сквозь слёзы кричала София, указывая пальцем на толпу. - Это этот монстр выжил её отсюда! Сначала довёл до больничной койки, а вчера устроил эту дикую сцену в переходе! Настоящий ничтожный эгоист!

Весь университет, от первокурсников до старших курсов, мгновенно подхватил этот шквал обвинений. Стоило Дамиану вместе с Леонардо войти в холл, как обстановка накалилась до предела. Сотни студентов обернулись в его сторону, и в этих взглядах горело такое чистое, концентрированное презрение и ярость, какого этот вуз ещё не видел.

- Посмотрите на него! Радуешься, Вольф?! Уничтожил девчонку?! - громко, на всю аллею выкрикнул один из активистов потока.
- Какая же ты мразь, Вольф! Своими деньгами только жизни ломать умеешь! Выжил чистую, гордую девочку с потока ради своего дурацкого эго!
- Позор! Настоящий позор нашего факультета! Надеюсь, тебя здесь все проклянут!

Гадости и проклятия летели в его адрес со всех сторон. Дамиан замер посреди холла, и его бледное, иссеченное недавними синяками и швами лицо превратилось в абсолютно каменную, мертвенную маску. Его серо-стальные глаза в упор вонзились в Марьям, стоявшую чуть поодаль у расписания.

Внутри Дамиана в эту секунду словно взорвался весь его идеальный, контролируемый мир. Серьезный удар по его аристократическому самолюбию и уязвлённому эго лишил его дара речи. Он ведь только вчера обещал устроить ей ад, обещал уничтожить её на этом потоке, начать настоящую, беспощадную войну. А упрямая Нур... она просто перешагнула через его угрозы. Она не стала бороться с ним, не стала унижаться, а просто гордо развернулась и решила навсегда уйти, оставив его одного в этом болоте всеобщей ненависти и удушающего позора. Она победила в их войне, даже не вступив в бой, лишив его возможности отомстить и оставив один на один с диким, сжигающим изнутри чувством вины.

Марьям посмотрела на его бледное, перекошенное от скрытого шока лицо всего на одну секунду. На её губах впервые за всё время появилась легкая, холодная и победная улыбка чистой гордости. Ей было искренне, безумно рада тому, что этот высокомерный парень получил по своим заслугам от всей этой разъярённой толпы. Развернувшись на каблуках, задев его полы пальто легким шлейфом лавандового запаха, она уверенным, летящим шагом пошла к выходу, навсегда оставляя Дамиана Вольфа в руинах его собственной разрушенной гордости.

Марьям еле высидела оставшиеся лекции, чувствуя себя так, словно из неё заживо выкачали весь воздух. Жестокая сцена в коридоре, ледяные угрозы Дамиана, который на глазах у всех едва не избил собственного лучшего друга из-за уязвлённого эго, и этот бесконечный, удушающий шквал сплетен окончательно добили её. Едва прозвенел финальный звонок, она, не глядя на подруг, вылетела из здания университета и практически бегом бросилась домой, кутаясь в пальто и пряча от прохожих готовые хлынуть слёзы.

Дома в гостиной было тепло и тихо. Мама стояла у стола, бережно расставляя чашки к вечернему чаю, когда Марьям переступила порог. Она даже не сняла пальто - просто прошла в комнату, и её тяжелая пластиковая папка с конспектами с глухим стуком выпала из ослабевших рук прямо на ковёр.

Мама испуганно обернулась и замерла. Марьям стояла перед ней бледная как смерть, её красивые карие глаза были полны невыплаканных, горьких слёз, а губы мелко дрожали от нахлынувшего бессилия. Вся её былая, упрямая гордость, которой она так отчаянно защищалась в университете, полностью рухнула в этой домашней тишине.

- Марьям? Доченька, о Аллах, что опять случилось? - мама в панике подбежала к ней, бережно обнимая её за дрожащие плечи. - Тебе снова плохо? Опять сахар упал?

Марьям бессильно уткнулась лицом в мамино плечо, прячась под навесом своего изумрудного хиджаба, и её наконец прорвало. Она разрыдалась - горько, надрывно, содрогаясь всем телом от скопившейся внутри удушающей обиды и жгучего девичьего стыда.

- Мама... я больше не могу... - сквозь глухие, прерывистые рыдания выдавила она, судорожно сжимая ткань маминого домашнего платья. - Я так устала. Господи, как же я сильно устала от всего этого... От этого университета, от этих людей, от этой бесконечной грязи и сплетен!

Мама ласково погладила её по голове, укачивая как маленького ребёнка.
- Тише, тише, родная моя. Расскажи мне, кто тебя обидел? Отец разберётся, мы не дадим тебя в обиду.

Марьям судорожно покачала головой, глотая солёные слёзы. Она не могла рассказать маме про Дамиана, про его избиение, про капли его горячей крови на своих пальцах и про его страшный, мстительный шепот у её уха. Это была её личная, тайная война, которая теперь выжигала её душу. Но гордость и мусульманское воспитание требовали немедленно сбежать, скрыться из этого ада, чтобы спасти остатки своего достоинства.

- Мама, я хочу просто перевестись... - сорвавшимся, умоляющим полушёпотом произнесла она, отстраняясь и глядя маме прямо в глаза с нечеловеческой мольбой. - Пожалуйста. Переведи меня в другой университет. В другой город, куда угодно! Я не вернусь туда. Я больше не выдержу ни единого дня на этом потоке. Мне не нужны их баллы, мне ничего не нужно. Я просто хочу забыть всё это как страшный сон.

Мама, видя глубокую, неподдельную боль и крайнее истощение в глазах дочери, тяжело вздохнула и крепко прижала её к себе.
- Хорошо, милая. Хорошо. Раз так - мы с отцом завтра же займёмся документами и подадим заявление на перевод. Твоё здоровье и покой важнее любой учёбы. Отдыхай, моя хорошая.

Всю эту ночь Марьям впервые за долгое время спала спокойно, зная, что её кошмар скоро закончится и она навсегда вычеркнет Дамиана Вольфа из своей жизни. Стены их взаимной ненависти должны были навсегда остаться в прошлом.

На следующий день Марьям пришла в университет только для того, чтобы забрать оставшиеся в личном шкафчике вещи и дождаться отца, который должен был зайти в деканат для оформления перевода. Она шла по главному холлу, спокойная, тихая, полностью отрешённая от этого места.

Но стоило ей сделать несколько шагов по направлению к своей аудитории, как холл вокруг неё внезапно взорвался удушающим, оглушительным шумом. Новость о том, что лучшая студентка потока Марьям Нур забирает документы и навсегда переводится в другое учебное заведение из-за невыносимого давления, разлетелась среди студентов со скоростью лесного пожара.

София и Хавса, бледные от шока и горя, стояли у расписания и буквально кричали на весь коридор, не в силах сдержать эмоций.
- Она уходит! Из-за него! - сквозь слёзы кричала София, указывая пальцем на толпу. - Это этот монстр выжил её отсюда! Сначала довёл до больничной койки, а вчера устроил эту дикую сцену в переходе! Настоящий ничтожный эгоист!

Весь университет, от первокурсников до старших курсов, мгновенно подхватил этот шквал обвинений. Стоило Дамиану вместе с Леонардо войти в холл, как обстановка накалилась до предела. Сотни студентов обернулись в его сторону, и в этих взглядах горело такое чистое, концентрированное презрение и ярость, какого этот вуз ещё не видел.

- Посмотрите на него! Радуешься, Вольф?! Уничтожил девчонку?! - громко, на всю аллею выкрикнул один из активистов потока.
- Какая же ты мразь, Вольф! Своими деньгами только жизни ломать умеешь! Выжил чистую, гордую девочку с потока ради своего дурацкого эго!
- Позор! Настоящий позор нашего факультета! Надеюсь, тебя здесь все проклянут!

Гадости и проклятия летели в его адрес со всех сторон. Дамиан замер посреди холла, и его бледное, иссеченное недавними синяками и швами лицо превратилось в абсолютно каменную, мертвенную маску. Его серо-стальные глаза в упор вонзились в Марьям, стоявшую чуть поодаль у расписания.

Внутри Дамиана в эту секунду словно взорвался весь его идеальный, контролируемый мир. Серьезный удар по его аристократическому самолюбию и уязвлённому эго лишил его дара речи. Он ведь только вчера обещал устроить ей ад, обещал уничтожить её на этом потоке, начать настоящую, беспощадную войну. А упрямая Нур... она просто перешагнула через его угрозы. Она не стала бороться с ним, не стала унижаться, а просто гордо развернулась и решила навсегда уйти, оставив его одного в этом болоте всеобщей ненависти и удушающего позора. Она победила в их войне, даже не вступив в бой, лишив его возможности отомстить и оставив один на один с диким, сжигающим изнутри чувством вины.

Марьям посмотрела на его бледное, перекошенное от скрытого шока лицо всего на одну секунду. На её губах впервые за всё время появилась легкая, холодная и победная улыбка чистой гордости. Ей было искренне, безумно рада тому, что этот высокомерный парень получил по своим заслугам от всей этой разъярённой толпы. Развернувшись на каблуках, задев его полы пальто легким шлейфом лавандового запаха, она уверенным, летящим шагом пошла к выходу, навсегда оставляя Дамиана Вольфа в руинах его собственной разрушенной гордости.

Лекция по международной экономике началась в атмосфере звенящего, удушливого напряжения. В огромной поточной аудитории стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как сухой белый мел профессора Громова со скрипом выводит графики на черной доске. Но никто из студентов почти не смотрел на доску. Все взгляды, полные скрытого любопытства и страха, были прикованы к двум рядам.

На третьем ряду у окна, идеально выпрямив спину, сидела Марьям. На ней был безупречно повязанный изумрудный хиджаб, а её лицо выражало абсолютный, царственный покой. Она аккуратно записывала тезисы, ни единым движением не выдавая бури, бушевавшей внутри. Чуть позади неё, наискосок, сидел Дамиан. Его бледное лицо со следами недавних гематом и зашитой губой казалось каменной маской. Его серо-стальной, тяжелый взгляд был намертво, неподвижно прикован к её затылку. Он сверлил её глазами, пытаясь разгадать эту непостижимую загадку: почему гордая, упрямая мусульманка, которая вчера устроила публичный позор его эго и забрала документы, сегодня снова сидит здесь, бросая вызов всей его вселенной?

Но ни один человек в этой огромной аудитории, включая профессора, не знал и даже близко не мог предположить истинную причину её возвращения.

София и Хавса, сидевшие по обе стороны от Марьям, искренне верили, что их подруга осталась исключительно ради своей нерушимой девичьей гордости, чтобы доказать этому заносчивому аристократу свою независимость. Они то и дело победно косились на задние ряды, безмолвно заявляя: «Мы - её стена, тебе её не сломать, Вольф».

Леон и Леонардо, сидевшие рядом с Дамианом, были уверены, что Марьям просто решила пойти на принцип из-за академических баллов и зачетной недели. Сам декан факультета думал, что строгий разговор отца Марьям вернул девушке уверенность в справедливости университетских законов.

Никто... Абсолютно никто во всем университете не знал, что Марьям Нур осталась здесь только из-за Дамиана.

Никто не знал про тот жуткий, липкий ночной кошмар, который перевернул всю её душу. Никто не знал, как она задыхалась от слёз в темноте своей комнаты, видя перед глазами его бледное, умирающее в крови лицо, и как его призрачный, хриплый шёпот: «Твоя гордость убила меня» - заставил её сердце разрываться от удушающего страха. По канонам её веры, по законам чистого человеческого милосердия, она просто не смогла бросить своего раненого врага на растерзание этой жестокой толпе. Её уход выглядел бы как трусливое бегство, оставляющее Дамиана один на один с руинами его жизни и её собственной виной. Она вернулась, чтобы разделить с ним этот ад, уберечь его от новых нападений старшекурсников и довести их личную, смертельную войну до самого конца. Она осталась ради него. Но это знание Марьям надёжно заперла в самой глубине своего сердца под замком чистой, концентрированной ненависти.

Прозвенел громкий, пронзительный звонок, извещающий об окончании занятий. Аудитория мгновенно наполнилась шумом сдвигаемых стульев и гулом голосов. Марьям неторопливо, с нарочитым безразличием сложила свои тетради в сумку, дождалась, пока София и Хавса выйдут в коридор, и направилась к дверям последней.

Но стоило ей сделать шаг в пустом проходе между партами, как высокая фигура Дамиана бесшумно выросла прямо перед ней, полностью перекрывая выход. Он двигался стремительно, несмотря на перебинтованные ребра. Леон и Леонардо, заметив это, поспешно ушли, уводя за собой подруг Марьям, чтобы не мешать им выяснять отношения.

Марьям вынужденно замерла в паре сантиметров от его груди. От него снова резко пахло цитрусовым парфюмом, смешанным с горьким запахом больничных антисептиков. Ей пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы гордо вздернуть подбородок и посмотреть прямо в его потемневшие от ярости глаза.

- С дороги, Вольф, - её голос прозвучал ледяным, режущим тоном, лишенным малейшего намека на слабость или недавний ночной испуг. - Нам больше не о чем разговаривать.

Дамиан не сдвинулся ни на миллиметр. Он стоял перед ней, как неприступная скала, высокомерно заложив руки в карманы брюк, и нависал над ней всем своим ростом. Его зашитая губа опасно натянулась в горькой, ядовитой ухмылке.

- Не о чем разговаривать, Нур? - тихо, со скрытым, зловещим скрежетом процедил он ей прямо в лицо. От его хриплого шепота у неё по спине побежали мурашки, но она упрямо сжала зубы. - Ты вчера разыграла этот цирк с переводом, заставила весь университет плевать мне в спину и обвинять в твоих обмороках, а сегодня пришла как ни в чем не бывало? Думаешь, я поверю в твою внезапную смелость?

Он наклонился еще ближе, так, что его горячее дыхание обожгло кожу её щеки, и в его глазах вспыхнул опасный, безумный азарт уязвленного эго:
- Зачем ты вернулась, упрямица? Решила поиздеваться? Посмотреть, как я буду разгребать это дерьмо из-за твоих слез? Или твоя фальшивая мусульманская праведность не позволила тебе уйти, пока ты не добьешь меня окончательно? Отвечай!

Марьям почувствовала, как внутри неё от его несправедливых, жестоких слов мгновенно вспыхнула чистая, обжигающая ярость. Вся её ночная жалость и страх за его жизнь в одну секунду превратились в ледяной пепел. «Каков гордец... Какое же он чудовище! - мысленно закричала она, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком обиды. - Я спасала его, я спать не могла из-за кошмаров, а он... он снова обвиняет меня в показухе и пытается уничтожить!» Жгучий девичий стыд перед их интимной близостью в переулке заставил её выставить самый жесткий, непробиваемый щит гордости.

- Я вернулась исключительно для того, Вольф, чтобы закончить учебу и получить свой диплом! - сорвавшимся на яростный, злой шепот голосом выплюнула она ему прямо в лицо, сузив карие глаза. - И твое жалкое, избитое лицо интересует меня меньше всего на этом свете! Ты получил от тех парней ровно то, что заслужил своим гнилым, высокомерным нутром. Ты думал, что объявил мне ад? Думал, я испугаюсь твоих угроз и сбегу, поджав хвост?! Мечтай больше! Твое эго меня больше не пугает. Я останусь здесь, сдам все зачеты и буду каждый день напоминать тебе о том, как низко ты пал на моих глазах. Ты мне противен!

Дамиан молча, свысока смотрел на неё несколько секунд. Его лицо побелело от бешеного, неконтролируемого гнева, а кулаки в карманах сжались так, что на скулах заходили желваки. Её абсолютная, железная твердолобость и чистая ненависть в ответ выжигали его изнутри. Он не знал, что под этой маской презрения она прячет удушающий страх за него, и эта её фальшивая сила заставляла его бронебойное эго бунтовать с новой силой. Наша война вышла на тот уровень, откуда нет возврата.

- Отлично, Мари - ледяным, пропитанным могильным холодом тоном произнес он, делая резкий шаг в сторону и освобождая проход к дверям. Он высокомерно вскинул подбородок, глядя на неё сверху вниз с абсолютным презрением. - Ты сама выбрала этот путь. Ты осталась в моем университете, зная, что я обещал. Теперь не надейся на пощаду. Я растопчу твою гордость перед всем потоком. Наш ад только начинается, упрямица.

Она резко прошла мимо него, намеренно и весьма ощутимо задев его своим плечом по его сломанным ребрам, отчего Дамиан едва заметно, глухо застонал сквозь зубы. Марьям скрылась за дверью аудитории, громко и зло хлопая ею за собой.

Дамиан остался стоять посреди пустого класса. Его лицо было перекошено от боли и дикой, удушающей ярости, а сердце колотилось в самом горле. Стены их взаимной ненависти, гордости и упрямства выросли выше неба, превратившись в монолитную железобетонную цитадель. И ни один из них - ни Дамиан, сгорающий от жажды мести, ни Марьям, тайно оставшаяся ради его спасения, - не собирался уступать в этой бесконечной, беспощадной войне двух гордых сердец.

С приближением зачетов и экзаменов атмосфера в университете накалилась до предела. Студенческий холл, некогда гудевший от пустых разговоров, теперь превратился в безмолвную зону подготовки. Все углы, подоконники и диваны были заняты студентами, обложившимися распечатками, тяжелыми медицинскими справочниками и конспектами. Время летело с бешеной скоростью, и до первых итоговых тестов оставались считанные дни.

Для Марьям этот период стал настоящим спасением. Бесконечная зубрежка, графики и формулы позволяли ей хотя бы ненадолго заглушить те пугающие ночные кошмары и удушающие мысли о Дамиане Вольфе. Она зарылась в учебу с головой, проводя в библиотеке все свободное время. София и Хавса сидели рядом, постоянно контролируя, чтобы Марьям вовремя пила воду и не забывала про свой сахар, который из-за предэкзаменационного стресса мог упасть в любую секунду.

Дамиан тоже был полностью погружен в подготовку. Его ребра постепенно заживали, синяки на лице бледнели, возвращая ему прежний безупречный аристократический вид, но взгляд серо-стальных глаз стал еще более жестким и сосредоточенным. Он учился на пределе возможностей. Сдать эту сессию идеально, стать первым на потоке и доказать всем, что его невозможно сломить ни избиениями, ни сплетнями - было делом его уязвленной гордости.

Их безмолвная, жестокая война на выживание теперь полностью переместилась в плоскость академического соперничества. Никто из них не собирался уступать другому даже сотую долю балла.

В один из предэкзаменационных вечеров, когда библиотека уже почти опустела, Марьям сидела за самым дальним столом у окна. Лампа отбрасывала желтый круг света на разложенные таблицы по биохимии. На лбу девушки залегла глубокая складка усталости, а пальцы, сжимавшие ручку, мелко подрагивали. Она занималась уже пять часов подряд без перерыва, и строчки лекций профессора Громова начинали путаться.

Вдруг тишину читального зала нарушили уверенные, размеренные шаги. Марьям не поднимала головы, зная этот шаг наизусть. Напряжение в воздухе мгновенно стало удушливым.

Дамиан прошел мимо её стола к стеллажам, чтобы вернуть тяжелый том по международному праву. На нем была строгая темная рубашка с засученными рукавами, а лицо выражало абсолютный, ледяной покой. Он двигался плавно, демонстрируя окружающим, что полностью оправился. На долю секунды его серо-стальной взгляд в упор вонзился в её бледный профиль. Он отчетливо видел, как подрагивают её пальцы и как тяжело опускаются её хрупкие плечи. Его эго тут же встало на дыбы, возвращая привычную, ядовитую злость.

«Снова доводишь себя до изнеможения, Нур? - со скрытой яростью подумал он, сжимая челюсти. - Опять хочешь упасть перед всеми, чтобы меня обвинили в твоей слабости? Не дождешься».

Он подошел ближе и со стуком опустил на край её стола маленькую плитку горького шоколада, которую принес с собой. Сделал он это резко, высокомерно, словно бросал вызов. Марьям вздрогнула от этого звука и медленно подняла на него свои огромные, темные от усталости карие глаза. В них мгновенно вспыхнул тот самый привычный, ядовитый огонь чистой гордости и непримиримой вражды.

- Убери это, Вольф, - её голос прозвучал тихо, но в нем сквозила леденящая, режущая твердость. Жгучий девичий стыд перед его скрытой заботой заставил её выставить самый жесткий щит. - Мне не нужны твои подачки. Я уже говорила тебе.

Дамиан засунул руки в карманы брюк, нависая над ней всей своей высокой фигурой и глядя сверху вниз с абсолютным, режущим презрением. Его зашитая губа дернулась в циничной ухмылке.

- Это не подачка, Мари - ледяным, пропитанным могильным холодом шепотом процедил он ей прямо в лицо. От его близости у неё по спине побежали мурашки. - Это чистый прагматизм. Если ты из-за своей тупости и упрямства упадешь в обморок прямо во время завтрашнего зачета у Громова, профессор отменит тест для всего потока. А у меня нет ни малейшего желания пересдавать предмет из-за твоих показательных истерик. Жри этот шоколад и помалкивай. Мне нужно, чтобы ты доползла до экзаменационной аудитории и проиграла мне честно, без своих этих дешевых драм.

Эти жестокие, бьющие наотмашь слова мгновенно выжгли внутри Марьям всю остальную слабость. Обида и злость огненной волной ударили в голову. «Какое же он чудовище! Настоящий монстр! - мысленно кричала она, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. - Я осталась здесь, рискуя всем, спасая его от кошмаров, а он видит во мне только помеху для своих оценок!» Гордость и строгое мусульманское воспитание требовали немедленно защитить свои границы.

- Я скорее провалю эту сессию и вылечу с потока, чем приму хоть что-то из твоих грязных рук, Дамиан! - сорвавшимся на яростный, злой шепот голосом выплюнула она ему прямо в лицо, сузив глаза от ненависти. Она рывком поднялась со стула, с силой смахнув плитку шоколада со стола прямо на пол. - Мой сахар в полной норме, а твое высокомерное присутствие раздражает меня сильнее любого зачета. Убирайся к своим друзьям и готовься к проигрышу. На экзамене я растопчу твои дурацкие баллы. Ты мне противен!

Дамиан молча, свысока смотрел на неё несколько секунд. Его лицо побелело от бешеного, неконтролируемого гнева, а кулаки в карманах сжались до белизны суставов. Её железная твердолобость и чистая ненависть в ответ заставляли его уязвленное эго бунтовать с новой, разрушительной силой. Он не знал, что она осталась в этом университете только ради него, защищая его от новых нападений, и это пугающее безразличие выжигало его изнутри.

- Посмотрим, упрямица, - ледяным тоном бросил он напоследок, заносчиво вскинув подбородок. - На зачете я камня на камне не оставлю от твоих ответов.

Он резко развернулся и ушёл.

Марьям бессильно опустилась обратно на стул, тяжело дыша. Её сердце колотилось в самом горле, руки мелко тряслись под столом от пережитого стресса, а в глазах стояли слезы горячей обиды. Стены их личной, удушающей вражды выросли выше неба, превратившись в монолитную железобетонную цитадель. Никто вокруг не знал её тайны, но эта предэкзаменационная подготовка официально превратилась в их новую, самую безжалостную битву гордости, где пленных брать никто не собирался.

В день зачёта по биохимии и макроэкономике университет напоминал растревоженный улей. Огромный коридор перед главной аудиторией был забит студентами до отказа. Паника висела в воздухе: кто-то судорожно перелистывал мятые распечатки, кто-то пытался в последний момент зазубрить формулы, а кто-то просто обречённо прислонился к стене.

Марьям стояла у окна вместе с Софией и Хавсой. На ней был строгий, аккуратно заколотый тёмный платок, а её лицо выражало абсолютную, железобетонную решимость. Всю ночь дома она почти не спала - зубрила кейсы, проверяла свои графики и пила чай, чтобы сахар держался в норме. Она заставила себя полностью отключить все лишние эмоции. Никаких мыслей о Дамиане, никаких воспоминаний о его шоколадках и грубых словах в библиотеке. Сегодня был день, когда её гордость должна была победить.

- Так, Марьям, главное - не волнуйся, - София заботливо поправила ремешок её сумки. - Ты знаешь этот предмет лучше всех на потоке. На зачёте ты просто разгромишь любые вопросы.

- Да, и покажи этому Вольфу, кто здесь настоящий лидер, - Хавса злобно зыркнула в конец коридора. - Посмотри на него, стоит как ни в чём не бывало.

Марьям инстинктивно перевела взгляд туда, куда указывала подруга. Дамиан стоял у массивных дверей аудитории в окружении Леонардо. На нём был безупречный строгий костюм, светлые волосы идеально уложены, а лицо казалось высеченным из холодного мрамора. Он выглядел абсолютно восстановившимся, сильным и неприступным. На его лице не было ни одной живой эмоции - только маска ледяного, заносчивого безразличия.

Но стоило Марьям посмотреть на него, как Дамиан, словно почувствовав её пристальный взгляд на подсознательном уровне, резко повернул голову. Их глаза встретились через плотную толпу студентов. В его серо-стальном взгляде не было и капли жалости - только дикий, опасный азарт уязвлённого эго и леденящая злость. Он обещал устроить ей ад на зачёте, и по его сжатым челюстям было понятно, что он готов исполнить свою клятву. Марьям не отвела глаз. Она высокомерно вздернула подбородок, отвечая ему взглядом, полным чистой, концентрированной ненависти.

В этот момент массивная дверь кабинета открылась, и профессор Громов строго объявил:
- Итак, заходим по одному. Первая десятка - на рабочие места. Студентка Нур и студент Вольф, прошу к доске для индивидуальной защиты кейсов повышенной сложности. Самые «лучшие» напарники, проверим вас по отдельности.

В коридоре поднялся испуганный шёпот. Марьям сделала глубокий вдох, крепко сжала в руке свою пластиковую папку и первой твёрдым, летящим шагом переступила порог аудитории. Дамиан двинулся следом, чеканя каждый шаг своими классическими туфлями.

Они подошли к огромной чёрной доске, разделенной профессором ровно на две половины. Профессор Громов выдал им абсолютно разные, сложнейшие задания с кучей скрытых ловушек в расчетах.
- У вас ровно двадцать минут на подготовку графиков, а затем начнётся перекрестный опрос. Если один из вас ошибётся - второй имеет право забрать его баллы. Начнем.

Марьям быстро взяла мел и принялась стремительно выводить формулы на своей половине доски. Её пальцы больше не дрожали, мозг работал идеально. Но удушающее напряжение в кабинете давило на плечи. Дамиан стоял всего в полуметре от неё, его мел с сухим, яростным скрипом летал по его части доски. Между ними снова вспыхнул весь накопленный сахар их обоюдной вражды. Никто в этой аудитории не знал, что Марьям осталась на потоке только ради него, защищая его от новых драк, и этот жгучий девичий стыд перед собственной тайной заставлял её писать формулы с двойной яростью.

Спустя пятнадцать минут Дамиан первым со стуком отложил мел в сторону, повернулся к ней всем корпусом и высокомерно скрестил руки на груди. На его бледном лице заиграла та самая невыносимая, ледяная полуухмылка. Он в упор посмотрел на её графики и цинично, на всю аудиторию произнес:

- Профессор Громов, я закончил. И, кажется, я готов забрать первую половину баллов у студентки Нур. Она допустила критическую ошибку в расчете эластичности во втором пункте. Её упрямство снова завело её в тупик.

Марьям резко замерла с мелом в руке. Внутри неё всё перевернулось от обжигающей обиды и злости на его очередную подлую атаку при преподавателе. Наша великая, беспощадная война на зачёте началась, и уступать в этой битве гордости упрямая Нур не собиралась.

Профессор Громов, не обращая внимания на повисшую в аудитории тишину, тяжело опустил ладонь на кафедру и холодно посмотрел на обоих студентов. В его глазах не было жалости.

- Довольно, Вольф, - строго оборвал он Дамиана. - Оставьте свои комментарии для личных бесед. Но раз уж вы так уверены в ошибке вашей сокурсницы, мы проверим это прямо сейчас. Студентка Нур, защищайте вторую часть вашего кейса. Объясните расчет эластичности и лаг ликвидности, о котором говорил Вольф.

Марьям почувствовала, как внутри всё заледенело. Обжигающая обида от публичного выпада Дамиана на секунду ослепила её, но гордость заставила крепче сжать мел в руке. Она уверенно повернулась к своей половине доски, готовая разгромить его аргументы. Мозг судорожно пытался переключиться на формулы, но предэкзаменационный стресс, удушающий ночной плач и полное отсутствие сна внезапно дали о себе знать сокрушительным ударом.

Она посмотрела на свои же графики, и буквы вдруг начали двоиться. В глазах поплыли серые пятна. Марьям попыталась открыть рот, чтобы начать говорить твёрдо и режущим тоном, как делала всегда, но голос сорвался на слабый, прерывистый шепот:
- Лаг ликвидности... в данном периоде рассчитывается... через...

Строчки формул на черной доске внезапно поплыли вправо, а затем закружились в безумном вихре. Марьям замолчала на полуслове, чувствуя, как внутри всё резко, неприятно обмякло. Приступ гипогликемии от жесткого нервного истощения настиг её в самый неподходящий момент, прямо посреди защиты. Мысли спутались, и она полностью, абсолютно забыла формулу. Перед глазами воцарилась глухая пелена. Она не могла связать и двух слов.

Профессор Громов подождал несколько секунд, его брови недовольно поползли вверх, а лицо помрачнело.
- Студентка Нур, я жду ответа. Вы не можете объяснить собственный график?

Марьям стояла, уставившись в доску, её бледные губы мелко дрожали, а пальцы, испачканные в мелу, судорожно сжимали край кафедры, чтобы не рухнуть прямо здесь. Она молчала. Это был крах.

- Что и требовалось доказать, - раздался сзади ледяной, циничный и невыносимо высокомерный голос Дамиана. На его лице заиграла торжествующая ухмылка. Он засунул руки в карманы брюк, нависая над ней своим ростом. - Сказки из учебников закончились, Нур. Ты просто списала эту часть из старых методичек и даже не понимаешь, что там написано. Твое раздутое упрямство привело тебя к закономерному финалу. Выглядит жалко.

Эти жестокие слова, произнесенные при всем потоке, окончательно добили её. Марьям поняла, что она с треском, публично провалила этот зачет. Она проиграла ему на глазах у всех.

Профессор Громов тяжело вздохнул и открыл журнал, вычеркивая её высший балл.
- Очень жаль, Марьям. Вы совершенно не готовы по этой части кейса. Студент Вольф прав, вы плаваете в материале. Зачет не сдан. Студент Вольф, забирайте её баллы и продолжайте защиту. Нур, сядьте на место.

В аудитории поднялся испуганный, удушающий шёпот. София и Хавса на третьем ряду замерли от шока, закрыв рты ладонями.

Марьям медленно, словно в тумане, положила мел на подставку. К её бледным щекам от жгучего девичьего стыда и невыносимой, удушающей обиды прилила горячая кровь. Из глаз готовы были хлынуть слезы, но она силой воли заставила себя гордо вздернуть подбородок. Она не собиралась плакать перед ним.

Она прошла к своему ряду, чувствуя, как Дамиан сверлит её спину своим торжествующим, режущим взглядом серо-стальных глаз. Он обещал устроить ей ад, обещал растоптать её гордость перед всем потоком, и его первый сокрушительный ход полностью уничтожил её авторитет. Марьям села на место, её руки мелко тряслись под партой от пережитого позора и злости на саму себя. Она ведь осталась в этом университете только ради него, спасая его от кошмаров и драк, а он... он просто растоптал её, даже не зная её тайны. Вся её былая радость за его здоровье превратилась в ледяной, ядовитый пепел чистой ненависти. Стены их личной вражды выросли выше неба, превратившись в монолитную железобетонную цитадель, и уступать в этой беспощадной войне Марьям Нур больше не собиралась, несмотря на этот страшный провал.