Между двумя мирами

На следующий день с самого утра в особняке семьи Вольф атмосфера была накалена до предела. Дамиан практически не спал всю ночь. Он сидел в машине отца, уставившись в окно, и внутри него бушевала глухая, леденящая ярость, смешанная с неизбежным страхом. Маска холодного безразличия почти приросла к его лицу, но кулаки в карманах пальто были сжаты до белизны суставов. Отец, бледный и осунувшийся от переживаний, молча крутил руль. Николас остался дома, не находя себе места. Они ехали в ту самую элитную клинику, где сегодня должны были решиться все вопросы. Повторное расширенное КТ, маркеры, консилиум лучших профессоров страны - Дамиану предстояло узнать свой окончательный приговор.

Сама процедура томографии тянулась для него как в кошмарном сне. Этот глухой, мерный стук медицинского аппарата, стерильный холод кабинета и белые халаты врачей, которые переговаривались шепотом. Дамиан лежал неподвижно, закрыв глаза, и силой воли заставлял себя не думать ни о чем. Он запрещал себе надеяться, чтобы потом не было так больно падать. Ему было проще готовиться к худшему.

После долгих двух часов томительного ожидания в коридоре, их с отцом наконец пригласили в кабинет профессора. Пожилой онколог сидел за столом, держа в руках свежие снимки и распечатки новых, расширенных анализов крови. Его лицо было серьезным, и у Дамиана внутри на секунду все просто перевернулось от удушающей паники. Отец затаил дыхание, готовый услышать самое страшное.

Профессор медленно снял очки, посмотрел на Дамиана, а затем на его отца, и на его лице вдруг появилась легкая, облегченная улыбка.

- Ну что ж, уважаемые... Можете выдохнуть, - негромко произнес врач, откладывая бумаги в сторону. - У меня для вас самые лучшие новости, какие только могли быть. Полное обследование показало, что первоначальные результаты анализов были критической ошибкой лаборатории. Произошел банальный сбой в оборудовании при подсчете специфических маркеров. Никакой онкологии нет. Ваш сын абсолютно, полностью здоров. Все его органы в идеальном состоянии, а легкое недомогание - это лишь результат хронического переутомления и стресса.

В кабинете словно разом включили воздух. Отец Дамиана издал глухой, прерывистый звук, похожий на всхлип, и бессильно опустил голову на руки, не веря своему счастью. Из его груди вышел весь тот удушающий страх, который он носил в себе последние дни.

Дамиан же продолжал сидеть неподвижно. Его лицо оставалось бледным и каменным, но внутри, глубоко под ребрами, лавиной разлилось дикое, оглушительное облегчение. Смертельный приговор отменялся. Неизвестность отступила, возвращая ему почву под ногами. Он снова был в безопасности. Он снова был тем самым сильным, неприступным Дамианом Вольфом, у которого впереди была вся жизнь. Но, даже чувствуя эту безумную радость, он лишь коротко, высокомерно кивнул врачу, мгновенно возвращая себе свою привычную, ледяную маску гордости.

В этот же понедельник в университете Марьям не находила себе места. Она сидела на первой паре в окружении Софии и Хавсы, но строчки в её тетради оставались пустыми. Она судорожно крутила в руках ручку, а её карие глаза то и дело испуганно косились на пустые места на заднем ряду, где обычно сидели Леон и Дамиан. Вольфа не было. И эта его пустота пугала её до дрожи в поджилках. В голове навязчивым эхом крутились слова: «Нужно исключить онкологию...». Марьям мысленно молилась, чтобы всё обошлось, борясь со своим удушающим стыдом и гордостью.

На большой перемене, когда коридоры заполнились студентами, со стороны парковки наконец появились Леон и Леонардо. Они шли бодро, о чем-то громко переговариваясь, а прямо за ними, чеканя шаг, шел Дамиан. Он выглядел безупречно - его дорогое пальто было расстегнуто, светлые волосы идеально уложены, а на лице играла та самая привычная, невыносимо высокомерная и ледяная полуухмылка. В его фигуре больше не было той смертельной усталости и поникших плеч. Он снова был хозяином этого пространства.

Марьям, стоявшая у окна вместе с подругами, замерла, впившись в него взглядом. Сердце в её груди сделало бешеный кульбит.

Леон, заметив Софию и Хавсу, тут же направился в их сторону. Дамиан прошел мимо, даже не повернув головы в сторону Марьям, демонстрируя свое полное, аристократическое безразличие.

- Ой, привет! Вы не представляете, какой кошмар мы пережили за эти дни, - сходу выпалил Леон, бурно жестикулируя. Он не знал, что Марьям всё подслушала, но теперь, когда опасность миновала, ему не нужно было молчать. - Дамиана тут по ошибке чуть в смертники не записали! Врачи в той элитной клинике - полные идиоты. Перепутали анализы, напугали его отца, сказали, что подозревают рак... Мы все чуть с ума не сошли. Но сегодня утром он прошел повторное КТ и полное обследование. В итоге всё хорошо! Никакой болезни нет, это была просто дурацкая системная ошибка лаборатории. Наш Вольф абсолютно здоров и всё такой же вредный!

У Софии и Хавсы от шока округлились глаза, они начали взволновано расспрашивать Леона о подробностях.

Но Марьям... Марьям в эту секунду почувствовала, как с её души сорвался огромный, многотонный каменный блок, который не давал ей дышать всю неделю. Внутри неё разлилось такое чистое, искреннее и горячее облегчение, что у неё на мгновение перехватило дыхание. «О Аллах, спасибо... Он здоров. С ним всё в порядке», - пронеслось в её мыслях. На её бледном лице против её воли начала медленно расплываться робкая, глубокая и чуть заметная радостная улыбка. На долю секунды она забыла про их вражду. Она была просто по-человечески, безумно рада за него.

Но эта минутная слабость продлилась недолго.

Дамиан, который отошел к стойке кафедры в конце коридора, чтобы забрать какие-то бланки, неожиданно резко обернулся. Его серо-стальной, пронзительный взгляд в упор врезался прямо в Марьям. Он поймал эту её странную, непривычно мягкую и радостную улыбку. Он увидел, как блеснули её карие глаза, когда Леон рассказывал о его выздоровлении.

Дамиан мгновенно нахмурился. Его эго и гордость тут же встали на дыбы. «Она что... радуется? Жалеет меня? С чего это вдруг упрямая Нур строит из себя святую и улыбается мне?» - яростно подумал он. Его дико взбесило то, что она проявила к нему эту уязвимую, теплую эмоцию. Он не нуждался в её жалости. Между ними была ненависть, чистая и понятная война, и возвращаться к какому-то другому формату общения он был не готов.

Дамиан сделал несколько стремительных шагов в её сторону, засунул руки в карманы и смерил Марьям своим самым ледяным, заносчивым и высокомерным взглядом сверху вниз. На его губах заиграла привычная ядовитая насмешка.

- Что, Мари? - процедил он сквозь зубы, и его голос прозвучал хлестко, как удар хлыста. - Смотрю, у тебя сегодня слишком хорошее настроение? Разочарована, что я не освободил тебе место на потоке и вернулся портить тебе жизнь? Не надейся, я еще долго буду твоим главным кошмаром на макроэкономике. Твоя жалость мне не нужна, так что сотри эту дурацкую улыбку со своего лица.

Эти резкие, грубые слова мгновенно разрушили всё то тепло, что секунду назад зародилось в душе Марьям. Реальность обухом ударила по голове. Вся её недавняя радость за его спасение в один миг превратилась в ледяной пепел, уступая место старой, концентрированной и обжигающей ярости. «Каков подлец... Какое же он ничтожество! - мысленно закричала она, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком обиды. - Я всю неделю спать не могла, молилась за него, плакала, а он... он снова исходит ядом и пытается унизить меня при всех!»

Марьям резко вздернула подбородок, её карие глаза вспыхнули диким, опасным огнем негодования. Гордость и мусульманское воспитание требовали немедленно выстроить оборону и защитить свои границы от этого хама. Между ними снова, с новой сокрушительной силой вспыхнул тот самый привычный, ядовитый сахар их обоюдной ненависти.

- Мечтай больше, Вольф! - ледяным, пропитанным чистым презрением тоном отрезала она, сузив глаза. - Я улыбалась исключительно потому, что погода сегодня хорошая, а твое существование меня волнует меньше, чем прошлогодний снег. Твое невыносимое высокомерие раздражает меня точно так же, как и всегда. Так что закрой свой рот, отойди от меня и не смей больше никогда ко мне приближаться. Ты мне противен!

Она демонстративно, с максимальным раздражением закатила свои красивые глаза, резко развернулась.

Дамиан остался стоять на месте, сердито и мрачно смотря ей вслед. Его кулаки снова сжались до белизны. Стены их взаимной ненависти и гордости вернулись на свои законные места, прочные, незыблемые и еще более высокие, чем прежде. И ни один из них не собирался сдаваться в этой бесконечной, удушающей войне.💔

Марьям шла по длинному коридору университета, чеканя каждый шаг, чтобы Дамиан ни в коем случае не заметил, как сильно её затрясло от его жестоких слов. Ярость и обида огненной волной прокатились по телу. «Какое же он ничтожество! - мысленно кричала она, крепче сжимая в руках учебники. - Я всю неделю спать не могла, молилась за него, плакала на улице... А он вернулся и снова топчет мою гордость!»

Но стоило ей завернуть за угол и скрыться от его пронзительного серо-стального взгляда, как эта искусственная, гневная энергия резко испарилась. Гормональный всплеск от сильного стресса, наложившийся на недавнюю простуду и то, что она из-за переживаний снова забыла утром нормально поесть, сыграл с её организмом злую шутку.

Марьям внезапно почувствовала, как её обдало липким, холодным потом. Внутри всё резко, неприятно обмякло. В этот самый момент у неё снова резко упал сахар в крови.

- О Аллах... только не опять... - глухо, испуганно прошептала она, останавливаясь посреди пустого перехода между корпусами.

Окружающий мир в одну секунду потерял свои четкие контуры. Стены коридора поплыли вправо, а потолок словно начал медленно опускаться на её голову. Голова закружилась с такой страшной силой, что Марьям потеряла ориентацию в пространстве. В ушах раздался противный, нарастающий звон, а перед глазами замелькали зловещие темные мушки, сменяющиеся слепящими белыми вспышками. Ей стало по-настоящему, дико плохо.

Ноги моментально превратились в непослушную вату и начали подкашиваться. Тяжелая стопка книг с глухим, раскатистым стуком выскользнула из её ослабевших рук и рассыпалась по полу. Марьям, теряя равновесие, судорожно вытянула руку вперед и кое-как уцепилась пальцами за холодный край декоративного подоконника, чтобы не рухнуть вслед за учебниками. Она тяжело, прерывисто дышала через рот, её бледные губы мелко дрожали, а к горлу подкатывала удушливая тошнота. Она оказалась абсолютно беспомощной в этом пустом переходе, запертая в ловушке собственного слабого тела и сокрушительного приступа гипогликемии.

Дамиан, который после её ухода так и не смог заставить себя остаться с друзьями, медленно шёл по этому же коридору чуть поодаль. Его собственная гордость бунтовала, а внутри всё горело от злости на самого себя и на неё. Он не хотел признавать, что её уход оставил в груди неприятную пустоту. Но стоило ему завернуть за угол, как его взгляд наткнулся на рассыпавшиеся книги и хрупкую фигуру в светлом хиджабе, которая буквально висела на подоконнике, судорожно пытаясь удержаться на ногах.

Вся его напускная маска высокомерия и наглая ледяная полуухмылка слетели с лица в ту же секунду. Внутри Дамиана всё оборвалось от дикого, яростного испуга.

- Марииии - выкрикнул он, и его голос прозвучал непривычно хрипло, сорвавшись на панический тон.

Он не пошел - он в несколько мощных, стремительных прыжков преодолел разделяющее их расстояние. Дамиан оказался рядом с ней в то самое мгновение, когда её пальцы окончательно соскользнули с подоконника и она начала оседать на каменный пол. Он бесцеремонно, жестко, но с поразительной точностью подхватил её за талию и плечи, заставляя опереться на себя и принимая весь её вес.

- Марьям, смотри на меня! - приказал он, и в его голосе сквозь панику снова прорезалась та самая привычная, контролирующая злость. Ему было легче злиться, чем признать, как сильно его трясет от страха за нее. - Что с тобой? Опять твой дурацкий сахар? Отвечай мне!

Марьям едва слышно выдохнула, её голова бессильно упала ему на грудь, прямо на лацкан строгого пиджака. От него снова резко запахло кедром и цитрусом. Она даже в этом полубессознательном состоянии, сквозь пелену кружащейся головы, почувствовала жгучий, удушающий стыд. О Аллах, чужой мужчина, её главный враг снова держал её, прикасался к ней, чувствовал её немощь! Она попыталась слабым, жалким движением руки отпихнуть его от себя, упрямо сжав зубы.

- Отпусти... Не трогай меня, Вольф... Ненавижу... - прерывисто, со слезами на глазах прошипела она, пытаясь высвободиться.

- Заткнись, Мари, - со скрытой, глухой яростью оборвал её Дамиан. Его серые глаза потемнели от гнева. - Хватит строить из себя героиню. Ты из-за своего ослиного упрямства сейчас рухнешь здесь.

Он аккуратно опустил её на край широкого подоконника, продолжая крепко удерживать за плечи одной рукой, чтобы она не упала. Свободной рукой Дамиан стремительно залез в свой карман, достал оттуда небольшую шоколадку в яркой обертке - он, сам того не признавая, стал носить её с собой после того первого случая в понедельник, на всякий случай.

- Ешь. - приказал он ледяным, не терпящим возражений тоном, нависая над ней. - Мне меньше всего нужно, чтобы ты опять отключилась на моих глазах и сорвала мне оставшиеся лекции.

Марьям посмотрела на него снизу вверх своими огромными, затуманенными карими глазами, в которых сейчас смешались чистая, концентрированная ненависть, физическая боль и этот невыносимый девичий стыд. Но слабость была сильнее. Она вынужденно, со злостью откусила шоколад, чувствуя, как приторная сладость медленно начинает возвращать ей ясность мыслей и убирать жуткое головокружение.

Они сидели в этом узком переходе, тяжело дыша. Стены их взаимной ненависти и гордости снова стояли между ними, прочные и незыблемые, но Дамиан продолжал крепко держать её за плечо, а Марьям, сгорая от стыда, медленно приходила в себя под его злым, обжигающим и контролирующим взглядом.

Сладкий шоколад медленно таял во рту, и Марьям постепенно чувствовала, как жуткая темнота перед глазами начинает рассеиваться, а стены коридора наконец замирают на месте. Звон в ушах стих. Головокружение отступило, оставляя после себя лишь сильную физическую слабость и дикий, удушающий, сжигающий изнутри стыд.

Она осознала, в каком положении находится. Дамиан Вольф - её злейший, самый заносчивый враг - сидел вплотную к ней на узком подоконнике. Его сильная рука до сих пор железной хваткой сжимала её плечо, удерживая от падения, а сам он нависал над ней, тяжело дыша. Для неё, как для мусульманки, эти вынужденные прикосновения чужого мужчины были не просто неловкостью. Это было сокрушительным ударом по её принципам, по её скромности и девичьей чести. А то, что свидетелем и виновником этой слабости снова стал именно ОН, причиняло почти физическую боль её упрямой гордости.

Марьям резко, со всей силы, на какую была сейчас способна, дернула плечом, сбрасывая его ладонь. Она судорожно поправила съехавший край своего светлого хиджаба, стараясь полностью закрыться от его пронзительного серо-стального взгляда.

- Руки убрал от меня, Вольф! - со слезами ярости и стыда на глазах прошипела она, пытаясь немедленно подняться на ноги. - Я сказала, не смей ко мне прикасаться! Никогда!

Она сделала надрывное усилие, собираясь гордо развернуться и уйти прочь, но её колени всё ещё оставались ватными после приступа гипогликемии. На первом же шаге Марьям покачнулась, и Дамиан тут же резко, без церемоний рванул её за локоть обратно, силой усаживая на подоконник.

- Да посиди ты смирно хоть минуту, упрямая дура ! - рявкнул Дамиан, и его лицо перекосило от глухой, злой ярости.

Его до безумия бесило то, что она даже в таком полуобморочном состоянии продолжала брызгать ядом и выставлять свои колючки, вместо того чтобы просто молча принять помощь. Он ведь только что чуть с ума не сошел от испуга, когда увидел, как она оседает на пол. Эта паника до сих пор мелкой дрожью отзывалась в его пальцах, и Дамиан, по своему обыкновению, яростно маскировал этот страх под привычную агрессию.

- Я не собираюсь подчиняться твоим приказам, Вольф! - Марьям со злостью вырвала свой локоть из его пальцев, тяжело дыша и глядя на него снизу вверх с чистой, искрящейся ненавистью. - Кто ты такой, чтобы командовать мной? Мне не нужна твоя фальшивая забота и твои подачки в виде шоколада! Ты только что смешал меня с грязью у всех на глазах, обвинил во лжи и жалости, а теперь строишь из себя спасителя? Ты мне противен со своим вечным высокомерием! Слышишь? Противен!

Дамиан сузил глаза, и в их серой глубине вспыхнуло опасное, леденящее пламя. Её абсолютная неблагодарность после всего, что произошло, мгновенно вернула их разговор в привычное русло обоюдной, жестокой войны. Он поднялся на ноги, выпрямляясь во весь свой высокий рост, и посмотрел на неё сверху вниз с абсолютным, режущим презрением.

- Фальшивая забота? - цинично, со злой усмешкой переспросил он, засунув руки в карманы брюк. - Да не льсти себе, Мари. Мне глубоко плевать на тебя и на твой дурацкий сахар. Ты для меня - пустое место. Я заставил тебя съесть этот шоколад только потому, что не собираюсь тратить свое личное время на то, чтобы таскать твое немощное тело по больницам. Мне мои нервы и мои лекции дороже твоих капризов. Ты ведешь себя как капризный ребенок, который пытается доказать всему миру свою мнимую независимость, а на деле не может даже за собственным здоровьем уследить. Это выглядит убого и жалко.

Марьям почувствовала, как от его жестоких, бьющих наотмашь слов у неё перехватило дыхание, а к горлу подступил горячий, удушливый ком обиды. Каждое его слово кололо как иголка. Она поняла, что больше не может находиться рядом с ним в этом пустом коридоре ни единой секунды. Гордость требовала немедленно сбежать, скрыться, запереться где-нибудь, чтобы он ни в коем случае не увидел, как сильно она ранена его цинизмом.

- Вот и отлично, Вольф, - ледяным, дрожащим от сдерживаемых слез голосом процедила она, упрямо вздернув подбородок. - На этом и разойдемся. Оставь меня в покое и забудь о моем существовании.

Марьям рывком поднялась с подоконника, на этот раз удерживая равновесие из последних сил, и, даже не взглянув на рассыпанные по полу учебники, быстро пошла прочь по переходу, практически сбегая от него. Ей было наплевать на книги. Ей нужно было спасти остатки своего самолюбия.

- Стоять, - хлестко, как удар ремня, донеслось ей в спину.

Марьям проигнорировала его команду, ускоряя шаг. Но Дамиан не собирался отпускать её просто так. Он в два широких шага нагнал её, бесцеремонно схватил за ремень её сумки, силой разворачивая к себе, и буквально впечатал в её руки стопку тяжелых учебников, которые он успел молниеносно сгрести с пола. Из-за этого резкого движения их лица снова оказались в опасной близости.

- Забери свои шмотки, Мари, - жестко, сквозь зубы процедил он, нависая над ней и сверля её яростным взглядом. - И не смей оставлять свой хлам там, где я хожу. Забирай свои вещи и проваливай отсюда. Видеть тебя больше не могу. Чтобы на следующей паре ты сидела на своем месте и не смела устраивать мне тут свои показательные обмороки. Свободна.

Марьям судорожно прижала книги к своей груди, словно защитный щит. Её карие глаза горели такой дикой, концентрированной ненавистью, что казалось, этот взгляд способен испепелить его на месте. Жгучий девичий стыд перед ним смешался с невыносимой, обжигающей злостью на его бессердечность.

- Я искренне, всей душой ненавижу тебя, Дамиан! - сорвавшимся на злой шепот голосом выплюнула она ему прямо в лицо. - Настоящий монстр.

Она резко развернулась на каблуках, задев его полы дорогого пиджака легким, мимолетным шлейфом своего лавандового запаха, и быстрыми, гневными шагами скрылась за поворотом коридора, громко стуча каблуками по кафелю.

Дамиан так и остался стоять посреди пустого перехода. Его лицо было бледным, челюсти сжаты до боли, а кулаки в карманах брюк тряслись от дикого, неконтролируемого напряжения. Он смотрел вслед ушедшей Марьям, чувствуя, как внутри него бушует самый настоящий пожар. Стены их взаимной ненависти, гордости и упрямства вернулись на свои места - прочные, незыблемые и еще более высокие, чем прежде. И ни один из них не собирался сдаваться в этой бесконечной, удушающей войне, которая медленно выжигала их души.

Марьям шла по длинному коридору университета, крепко прижимая к груди возвращенные книги. Тяжелые переплеты врезались в пальцы, но она почти не чувствовала этой физической боли. Всё её существо сейчас горело от невыносимой, удушающей обиды. Каждое слово Дамиана, каждый его резкий, пренебрежительный выпад набатом отзывались в её голове.

«Как он мог?.. О Аллах, как он мог быть настолько жестоким?» - мысленно кричала она, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слезы.

Ей было не просто больно - её душу буквально разрывало на части от несправедливости. Он не просто разозлился, он сорвался на неё. Накричал прямо посреди пустого перехода, обозвал её капризным ребенком, чье поведение выглядит убого и жалко. Он растоптал остатки её девичьей гордости в тот самый момент, когда она была абсолютно беспомощна, когда её тело предало её из-за этого проклятого приступа. Для неё, воспитанной в строгих традициях скромности, этот грубый крик чужого мужчины и его жесткие обвинения стали настоящим потрясением. Вся её искренняя, человеческая радость за то, что его страшный диагноз не подтвердился, теперь казалась ей самой большой глупостью в жизни.

Она свернула в самый дальний, тупиковый коридор возле старых лекционных залов, где в этот час почти не было студентов. Сил идти дальше к подругам просто не осталось. Марьям прижалась спиной к прохладной стене и медленно опустилась на корточки, пряча лицо в ладонях прямо поверх книг.

Слезы, которые она так отчаянно сдерживала перед Дамианом, наконец хлынули из её глаз горячим, неудержимым потоком. Плечи под длинным пальто судорожно вздрагивали. Это были слезы глубокой, невыносимой обиды. Она ненавидела его в эту секунду сильнее, чем когда-либо за все два года их вражды. Она ненавидела его за то, что он заставил её чувствовать себя слабой. Ненавидела за то, что он бесцеремонно нарушил её границы, накричал на неё и даже не попытался понять, как ей было плохо.

А Дамиан в это время продолжал стоять посреди пустого перехода, чувствуя, как его собственное сердце бешено, панически колотится в груди. Вокруг него словно до сих пор витал этот легкий, едва уловимый лавандовый запах её хиджаба. Он медленно опустил взгляд на свои ладони, которые до сих пор крупно дрожали.

Его переполняла дикая, глухая ярость, но теперь эта ярость была направлена исключительно на самого себя. Он кричал на неё. Он наговорил ей кучу мерзких, жестоких гадостей, обозвал её и буквально прогнал, скрывая за этой агрессией свой собственный, животный испуг. Дамиан слишком хорошо помнил то удушающее мгновение, когда увидел, как Марьям начинает оседать на пол. В ту секунду его мир, который только-только вернулся в норму после страшных новостей из клиники, едва не рухнул снова. Он испугался за неё так сильно, что этот страх мгновенно трансформировался в привычную, контролируемую злость. Ему было легче накричать на неё, легче обвинить её во лжи и показухе, чем признать перед самим собой, насколько эта упрямая мусульманская девчонка стала для него важна.

Он раздраженно взъерошил светлые волосы и со всей силы ударил кулаком по стене. Суставы отозвались острой болью, но это помогло ему вернуть маску холодного безразличия.
- Идиот... - процедил он сквозь зубы, ругая себя за несдержанность.

Прозвенел громкий, пронзительный звонок, извещающий о начале следующей пары. Марьям заставила себя подняться, быстрыми движениями платка вытерла мокрые дорожки со щек и попыталась глубоко вздохнуть, возвращая лицу маску ледяного покоя. Она не имела права показывать свою слабость перед всем потоком.

Когда она вошла в аудиторию, София и Хавса тут же встревоженно обернулись к ней. Они сразу заметили её непривычно бледное лицо и покрасневшие, припухшие от слез глаза.
- Марьям! О Аллах, где ты пропадала? Что случилось? - испуганно шепнула София, хватая её за руку. - Ты плакала? Тебе снова плохо?

- Всё хорошо, - ровным, чужим и абсолютно безэмоциональным голосом ответила Марьям, проходя к своему месту и открывая тетрадь. - Просто голова немного разболелась после коридора. Не обращайте внимания.

В этот момент в аудиторию зашел Дамиан. Он шел, как всегда, чеканя шаг, безупречно одетый, с высоко поднятым подбородком и тем самым ледяным, заносчивым лицом, которое она так сильно презирала. Леон шел чуть позади него, хмуро поглядывая на друга.

Дамиан прошел мимо третьего ряда, даже не повернув головы в сторону Марьям, демонстрируя окружающим свое полное аристократическое безразличие. Но Марьям спиной, каждой клеточкой своего тела чувствовала, как он сел на соседний ряд, прямо позади неё, наискосок.

Началась лекция. Преподаватель что-то увлеченно объяснял, выводя графики на доске. Но для Марьям этот час превратился в настоящую пытку. Она старательно записывала формулы, упрямо не оборачиваясь назад, но внутри неё всё дрожало от жгучего стыда и глубокой обиды. Она знала, что он сидит всего в паре метров от неё. Знала, что он помнит её слезы, её слабость и его собственные жестокие слова, которыми он ударил по её самолюбию.

Дамиан же сидел, откинувшись на спинку стула, и только делал вид, что слушает профессора. Его тяжелый, серо-стальной взгляд был намертво, неподвижно прикован к её ровной, напряженной спине в светлом платке. Он видел, как подрагивают её пальцы, держащие ручку. Он понимал, что зашел слишком далеко, что его крик и оскорбления оставили глубокую рану в её душе. Ненависть между ними никуда не делась - она по-прежнему стояла плотным, непробиваемым щитом, защищая их гордость. Но теперь эта ненависть принесла с собой слишком много боли, удушающей тишины и постыдного стыда, с которым ни один из них не знал, как бороться дальше. Копья были сломаны, маски надеты, но их личная война вышла на новый, пугающий уровень.

- Да, профессор, - твердо, чеканя каждое слово, подтвердила Марьям. Её карие глаза горели праведным гневом. - Я не собираюсь терпеть подобное хамство, неуважение к моей вере и к моему статусу студентки. Я прошу вас принять официальные меры, отстранить его от совместной работы со мной и передать это дело на рассмотрение деканату. Я не оставлю это просто так.

Профессор Громов тяжело опустил ладонь на стол, и его лицо налилось суровой решимостью. Он вытащил из папки чистый бланк заявления и пододвинул его Марьям.

- Хорошо, Нур. Если всё было именно так, это вопиющее нарушение дисциплины. Садись и пиши официальную жалобу на имя декана факультета. Опиши всё в мельчайших подробностях: время, место, его слова и действия. Я лично подпишу это заявление как свидетель вашей постоянной вражды и передам его руководству. Обещаю тебе, Вольфу это с рук не сойдет. Его отец может быть кем угодно, но законы университета едины для всех. Сегодня же после обеда его вызовут на ковер к декану для официальных объяснений.

Марьям молча, с чувством выполненного долга и глубокой, справедливой злости взяла ручку. Её пальцы больше не дрожали. Она аккуратно выводила на бумаге каждое слово, описывая то, как Дамиан Вольф сорвался на неё в переходе. Она заставит его ответить за каждую её слезинку, за каждый его жестокий крик и за всю ту боль, которую он ей причинил.

Ненависть между ними вспыхнула с новой, невиданной ранее разрушительной силой. Стены их личной войны стали окончательно непробиваемыми, и Марьям только что сделала свой самый мощный, сокрушительный ход в этой бесконечной битве гордости. Теперь Дамиану Вольфу предстоит узнать, что упрямая Нур никогда и ни перед кем не преклонит голову.

Посреди третьей пары дверь аудитории, где сидел Дамиан, резко приоткрылась. Методист факультета строго окинула взглядом затихших студентов и нашла глазами бледного светловолосого парня на заднем ряду.

- Вольф Дамиан. Оставьте вещи и немедленно пройдите в кабинет декана, - её голос прозвучал сухо и официально.

По аудитории пронесся волной тихий шепот. Леон, сидевший рядом, удивленно вскинул брови и толкнул друга в бок, но Дамиан даже не дрогнул. Он медленно, с оскорбительным хладнокровием поднялся, застегнул пиджак и, не глядя ни на кого, вышел в коридор. Его лицо оставалось маской аристократического покоя, но внутри, глубоко под ребрами, уже начинало зарождаться темное, недоброе предчувствие.

Массивная дубовая дверь кабинета декана встретила его тишиной. За большим столом сидел сам руководитель факультета, мужчина суровый и принципиальный, а рядом с ним стоял профессор Громов, скрестив руки на груди. Атмосфера в помещении была буквально наэлектризована.

- Садитесь, Вольф, - декан указал на жесткий кожаный стул напротив себя. Его голос не предвещал ничего хорошего.

Дамиан сел, вальяжно откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Он всем своим видом демонстрировал превосходство, хотя челюсти были сжаты до боли.
- Я вас слушаю. Из-за чего такая спешка?

Вместо ответа декан молча пододвинул к нему по гладкому столу лист бумаги, исписанный аккуратным, ровным почерком. На самом верху листа четко и размашисто было выведено: «Официальная жалоба от студентки Марьям Нур».

Дамиан опустил взгляд на текст. С каждой прочитанной строчкой его серо-стальные глаза сужались, превращаясь в две ледяные щелки. Марьям описала всё. До малейших подробностей. То, как он перехватил её в переходе, как бесцеремонно хватал за вещи, как агрессивно кричал на неё и нанес глубокое личное оскорбление, растоптав её достоинство и нарушив её личные и религиозные границы как мусульманки. В самом конце стояла жирная подпись Громова, подтверждающая предвзятое и агрессивное отношение Вольфа к этой студентке.

В этот миг Дамиана охватила дикая, леденящая и удушающая ярость. Такой силы гнев он не чувствовал еще никогда в жизни. Кровь с шумом ударила в виски, а воздух в легких внезапно стал горячим, как пламя.

«Она пожаловалась... Эта упрямая девчонка пошла и написала на меня донос! - мысленно рычал он, едва сдерживаясь, чтобы не порвать этот чертов лист на мелкие клочки. - После всего?! После того, как я спасал её в понедельник, вез в больницу, караулил её платок? После того, как я сегодня не дал ей рухнуть на бетон и силой заставил сожрать этот проклятый шоколад, чтобы ей стало легче?! Она растоптала мою гордость, сделав из меня монстра перед руководством!»

Для Дамиана, чье имя и без того было очернено старыми, несправедливыми обвинениями двухлетней давности, эта официальная жалоба была сокрушительным ударом. Марьям ударила в самое больное место, коварно воспользовавшись правилами университета. Она развязала настоящую войну, переступив через все границы. Его злило то, что она оказалась настолько мстительной и неблагодарной. Вся его скрытая, тайная тревога за неё, все его ночные мысли и недавний испуг в переходе в одно мгновение превратились в ледяной, ядовитый пепел чистой, концентрированной ненависти.

- Вольф, вы вообще понимаете, насколько серьезны эти обвинения? - строго прервал его молчание декан, постучав пальцем по бумаге. - Профессор Громов подтверждает, что вы систематически издеваетесь над Нур. А то, что произошло сегодня в переходе - это вопиющий факт агрессии и давления на девушку! Вы нарушили этический кодекс университета.

Дамиан медленно поднял голову. На его бледном лице не осталось ни одной живой эмоции - только мертвенный, пугающий холод. Его голос, когда он заговорил, прозвучал настолько тихо и зловеще, что декан против воли напрягся.

- В этом заявлении нет ни единого слова правды, - ледяным тоном процедил Дамиан, сверля руководство уничтожающим взглядом. - Студентка Нур просто умело манипулирует фактами, чтобы свести со мной личные счеты и сорвать совместный проект по макроэкономике, к которому она не готова.

- Довольно, Вольф! - Громов возмущенно сделал шаг вперед. - Марьям пришла ко мне в слезах, её трясло от вашей грубости! Вы накричали на нее и применили силу! Не пытайтесь сделать из пострадавшей виноватую.

Дамиан резко перевел взгляд на профессора, и от этого дикого, налитого яростью взора пожилому мужчине стало искренне не по себе. Кулаки Вольфа в карманах брюк сжались так, что ногти вонзились в кожу до крови.

Декан тяжело вздохнул и сложил руки в замок.
- Послушайте меня, Вольф. Учитывая ваше семейное положение, мы не будем отчислять вас сию минуту. Но эта жалоба пойдет в ваше личное дело. Совместный проект с Нур аннулируется - вы будете делать индивидуальную работу повышенной сложности. И если я услышу еще хоть одну жалобу от этой девушки, дело будет передано на дисциплинарную комиссию университета. Вы меня поняли? Свободны.

Дамиан резко, рывком поднялся со стула. Он не стал ничего отвечать, не стал оправдываться. Это было ниже его достоинства. Он развернулся на каблуках и стремительными, размашистыми шагами вышел из кабинета, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дубовую дверь.

Оказавшись в пустом коридоре, он остановился и тяжело, прерывисто задышал. Глаза его потемнели от бешеного гнева, а на шее яростно запульсировала жилка. Его эго было жестоко уязвлено. Марьям Нур хотела уничтожить его репутацию? Хотела поиграть в правосудие? Что ж, она своего добилась.

«Ты совершила самую большую ошибку в своей жизни, упрямая девчонка... - со скрытой, леденящей яростью подумал Дамиан, скрежеща зубами и глядя на дверь коридора. - Ты хотела войны? Ты её получишь. И на этот раз я не посмотрю ни на твой хиджаб, ни на твой проклятый сахар. Я лично превращу твою жизнь в этом университете в ад. Ты пожалеешь о каждом слове, написанном в этой бумаге».

На следующее утро атмосфера в главном холле университета была удушливой и натянутой, словно перед сильнейшей грозой. Марьям пришла на занятия вовремя, стараясь ничем не выдавать своего внутреннего волнения. На ней был строгий темный хиджаб, а лицо выражало холодную, непоколебимую решимость. Вчерашний поступок - официальная жалоба декану - вернул ей утраченное чувство контроля и безопасности. Она была абсолютно уверена, что поступила правильно. Она защитила свою честь и свои границы, заставив Дамиана Вольфа поплатиться за его невыносимую жестокость и крики.

Она спокойно шла вдоль длинного ряда аудиторий, прижимая к груди тяжелую пластиковую папку, когда коридор вокруг неё внезапно затих. Студенты, стоявшие у окон, начали испуганно перешептываться и расступаться в стороны. Марьям инстинктивно подняла голову и замерла на месте.

Из-за поворота, чеканя каждый шаг, навстречу ей шёл Дамиан.

От одного его вида у неё внутри всё мгновенно сжалось от нехорошего предчувствия. На нем был строгий черный пиджак, а его лицо, бледное до синевы от ярости, напоминало маску безжалостного палача. В его серо-стальных глазах больше не было привычной ленивой насмешки или высокомерия. Там горел дикий, первобытный и леденящий кровь гнев. Вся его фигура источала такую сокрушительную, опасную энергетику, что даже Леон и Леонардо, шедшие чуть позади, держались на приличном расстоянии, не рискуя вмешиваться.

Дамиан целенаправленно, не отрывая взгляда, шёл прямо на неё. Марьям упрямо вздернула подбородок, собирая в кулак всю свою гордость и мусульманское воспитание, готовая встретить врага лицом к лицу. Она не собиралась бежать.

В следующую секунду Дамиан вплотную подлетел к ней. Прежде чем она успела хотя бы вскрикнуть, он жестко перехватил её за локоть и одним мощным движением буквально впечатал её спиной в прохладную стену коридора, полностью перекрывая ей все пути к отступлению. От него резко пахло цитрусовым парфюмом и чистой злостью. Лица их оказались в опасной, удушающей близости.

- Вольф, ты с ума сошел?! - со слезами мгновенного испуга и ярости на глазах прошипела Марьям, безуспешно пытаясь вырвать руку из его железных пальцев. - Немедленно отпусти меня! Вокруг люди! Я сейчас же снова пойду к декану!

- Пойдешь к декану? - тихо, со скрытым, зловещим скрежетом процедил Дамиан ей прямо в лицо. От его ледяного, хриплого шепота у Марьям по спине побежали дикие мурашки. На его шее яростно запульсировала жилка. - Ну давай, Мари. Сходи еще раз. Напиши еще один свой паршивый донос. Добавь туда пару строчек от своей богатой фантазии.

Марьям больно задели эти слова, и она со злостью посмотрела в его потемневшие глаза.
- Это не фантазия! Ты получил ровно то, что заслужил своим гнилым поведением! Ты накричал на меня и оскорбил!

- Заслужил?! - Дамиан сжал её локоть еще сильнее, до побеления суставов, нависая над ней всей своей высокой фигурой. Внутри него бушевал пожар уязвленного эго. - Ты хоть понимаешь, что ты сделала, упрямая девчонка? Ты пошла в кабинет руководства и выставила меня монстром! Написала официальную жалобу, зная, как сильно это ударит по моему личному делу из-за старых обвинений!

Он сделал глубокий, прерывистый вдох, и его голос сорвался на глухую, яростную дрожь:
- И это после всего?! После того, как я в понедельник нес тебя на руках через весь университет до машины, чтобы никто из парней не увидел твой съехавший платок?! После того, как я вчера не дал твоему немощному телу рухнуть лицом на бетон и силой заставил сожрать этот чертов шоколад, чтобы ты не отключилась?! Я спасал твою шкуру, Мари. А ты в благодарность пошла и смешала меня с грязью перед деканом, разрушив наш проект! Ты предала меня, воспользовавшись правилами

Эти слова ударили по Марьям сокрушительной силой. Жгучий, удушающий девичий стыд перед ним и перед Аллахом за то, что он снова напоминал ей о своих вынужденных прикокновениях к её телу, огненной волной опалил её щеки. Ей стало невыносимо, дико стыдно за свою слабость, но её упрямая гордость отказывалась сдаваться перед его напором.

- Я не просила тебя о помощи, Вольф! - выкрикнула она ему в лицо, и её карие глаза вспыхнули опасным пламенем чистой ненависти. - Твоя помощь была грубой и бесцеремонной! Ты наорал на меня и обозвал убогой! Ты нарушил мои религиозные границы, прикасаясь ко мне! Твое высокомерие и яд перечеркивают всё! Ты заставил меня плакать, и я никогда, слышишь меня, никогда этого тебе не прощу!

Дамиан молча смотрел на её раскрасневшееся, дышащее ненавистью лицо несколько секунд. Его кулак, упертый в стену рядом с её головой, мелко дрожал. Её неблагодарность окончательно выжгла внутри него последние остатки жалости или сомнений. Вся его прошлая тайная тревога за неё теперь превратилась в ледяной пепел. Марьям Нур объявила ему войну на уничтожение, и он принял этот вызов.

- Отлично, - ледяным, режущим тоном, от которого веяло могильным холодом, произнес он, медленно разжимая пальцы и выпуская её руку. Он отступил на полшага, заносчиво вскидывая подбородок и глядя на неё сверху вниз с абсолютным презрением. - Ты хотела справедливости, Нур? Ты её получила. Наш совместный проект аннулирован, как ты и просила. Но запомни мои слова.

Он наклонился к её уху, и его дыхание обожгло её кожу:
- Ты совершила самую большую ошибку в своей жизни. С этого самого дня я официально объявляю тебе войну. Я больше не посмотрю ни на твой хиджаб, ни на твой проклятый сахар, ни на твои слезы. Ты пожалеешь о каждой букве, которую написала в том заявлении.

Дамиан резко развернулся на каблуках, полы его пиджака взметнулись, и он стремительными, размашистыми шагами пошел прочь по коридору, оставив после себя лишь тяжелый шлейф аромата и звенящую тишину.

Марьям осталась стоять, прижавшись спиной к стене. Её колени мелко дрожали, а сердце колотилось в самом горле. Она судорожно прижала пластиковую папку к груди, как единственный защитный щит. Ей было безумно обидно от его жестоких угроз, внутри всё горело от удушающего стыда, но её карие глаза по-прежнему провожали его спину взглядом, полным непримиримой, чистой ненависти. Стены их личной вражды выросли до небес, превратившись в железобетонную крепость, и эта новая, смертельная битва гордости только начиналась.

Едва тяжелые шаги Дамиана затихли в дальнем конце коридора, последние остатки напускной силы и ледяной гордости Марьям мгновенно испарились. Жестокие, бьющие наотмашь угрозы Вольфа, его яростный шепот у самого её уха и эта зловещая, леденящая кровь клятва превратить её жизнь в ад окончательно добили её измотанную душу.

Внутреннее напряжение, которое она с таким трудом сдерживала всю неделю, прорвалось наружу сокрушительной лавиной. Ноги, еще не до конца окрепшие после вчерашнего приступа, внезапно превратились в абсолютно непослушную, слабую вату. Силы оставили её так резко, что Марьям не смогла удержаться на ногах. Она медленно, безвольно скользнула спиной по шершавой, прохладной стене коридора и бессильно опустилась прямо на холодный каменный пол.

Пластиковая папка с конспектами, которую она так отчаянно прижимала к груди как единственный защитный щит, выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упала рядом на кафель. Марьям поджала под себя колени, обхватила их дрожащими руками и, низко опустив голову под навесом своего темного хиджаба, горько, безутешно разрыдалась.

Слезы хлынули из её карих глаз безудержным, горячим потоком, мгновенно обжигая бледные щеки. Её хрупкие плечи судорожно, непрерывно вздрагивали от разрывающих грудь рыданий. Это были слезы глубочайшей, невыносимой обиды, бессилия и жгучего девичего стыда, который удушливой петлей стягивал её горло. Она плакала оттого, что её искреннее, человеческое милосердие и тайные ночные молитвы за его здоровье обернулись против неё самой. Он назвал её поступок предательством. Он накричал на неё, обвинил во лжи и растоптал её достоинство здесь, при всех, пообещав уничтожить. Ей было невыносимо больно от мысли, что в этой жестокой вселенной её попытка защитить свои границы сделала из неё виноватую в его глазах.

Коридор в этот предрассветный час лекций, к счастью, успел опустеть, и её тихий, надрывный плач глухо разносился в пустом пространстве перехода. Марьям уткнулась лицом в свои колени, прячась от всего мира, и шептала сквозь слезы:
- О Аллах... За что... За что он так со мной?.. Я ведь просто... просто не могла иначе...

Она ненавидела Дамиана Вольфа каждой клеточкой своего существа, но эти слезы на полу коридора были самым честным свидетельством того, что её сердце уже никогда не сможет остаться прежним. Стены их личной, смертельной вражды укрепились до абсолютного предела, и цена этой гордой войны оказалась для неё слишком высокой и болезненной.

Звонкие шаги эхом разнеслись по пустому переходу. София и Хавса, которые уже заждались подругу у расписания, решили вернуться назад и сразу же замерли от шока на повороте.

- Марьям! - испуганно вскрикнула София, бросая свою сумку прямо на подоконник.

Подруги в один миг оказались рядом. Они обе опустились на колени прямо на холодный кафельный пол, обнимая вздрагивающую от рыданий Марьям с двух сторон. София крепко прижала её к себе, гладя по спине поверх темного хиджаба, а Хавса бережно подняла с пола выпавшую пластиковую папку и аккуратно вытерла слезу, покатившуюся по бледной щеке Марьям.

- Родная моя, ну ты чего? О Аллах, у тебя снова упал сахар? Тебе плохо? - взволнованно зашептала София, заглядывая ей в заплаканные карие глаза. - Почему ты плачешь?

Марьям не могла вымолвить ни слова, удушливые рыдания перехватывали горло. Ей было невыносимо обидно, а в голове всё ещё звенел ледяной, жестокий шепот Дамиана.

- Это Вольф, да? - Хавса резко помрачнела, и в её глазах вспыхнул недобрый огонь. Она крепко сжала руку Марьям. - Я видела, как он шёл сюда сам не свой от злости. Он снова что-то наговорил тебе? Обидел? Накричал?

Марьям судорожно кивнула, уткнувшись лбом в плечо Софии.
- Он... он узнал про жалобу, - сквозь слезы, прерывисто выдавила она. - Он накричал на меня... Сказал, что я предала его после того, как он помог мне с сахаром. Сказал, что устроит мне ад... Девочки, мне так стыдно, мне так больно... За что он так со мной? Я ведь просто защищала себя!

София сильнее прижала её к себе, её собственное сердце разрывалось от жалости к подруге.
- Тише, тише, Марьям. Не смей стыдиться! Ты поступила абсолютно правильно. Он перешел все границы, и декан обязан был его осадить. Вольф просто бесится, потому что его уязвленное эго не может пережить отпор от девушки. Он привык, что ему всё сходит с рук!

- Послушай меня, Марьям Нур, - Хавса взяла её за лицо, заставляя посмотреть на себя. Её голос звучал твердо, уверенно и вдохновляюще. - Ты - самая гордая, умная и сильная девочка на нашем потоке. Ты никогда ни перед кем не прогибалась, и этот заносчивый эгоист не станет исключением. Пусть объявляет свою войну! Мы с Софией не оставим тебя одну ни на секунду. Мы - твоя стена. Мы покажем этому Вольфу, что связываться с семьей Нур и её друзьями - это самая большая ошибка в его жизни. Вытри слезы. Твой враг не достоин ни одной твоей слезинки.

Слова подруг, их искреннее тепло и крепкие объятия подействовали на Марьям как спасительное лекарство. Жгучая обида внутри нее начала медленно, капля за каплей, превращаться в холодную, железобетонную решимость. Дрожь в коленях утихла. Поддержка Софии и Хавсы вернула ей почву под ногами и вдохнула в неё новые, невиданные силы.

Марьям сделала глубокий, ровный вдох. Она аккуратно приняла от Софии сухую салфетку, тщательно вытерла мокрые дорожки на щеках и поправила свой темный платок. В её карих глазах больше не было слез слабости - там снова зажегся тот самый опасный, упрямый огонь чистой ненависти и гордости.

- Спасибо вам, - тихо, но уже абсолютно твердо произнесла Марьям, оппираясь на руки подруг и уверенно поднимаясь на ноги. Она забрала свою папку из рук Хавсы и расправила плечи. - Вы правы. Я больше не пророню из-за него ни слова. Если он хочет войны - он её получит. И я не проиграю.

Прозвенел второй, финальный звонок на лекцию. Марьям вздернула подбородок, вернула лицу маску ледяного, неприступного покоя и вместе с подругами уверенным шагом направилась к дверям аудитории. Она была полностью готова встретить своего главного врага лицом к лицу.

Двери большой поточной аудитории распахнулись, и Марьям вошла внутрь. Она шла впереди Софии и Хавсы, чеканя каждый шаг. Подбородок был гордо вскинут, плечи расправлены, а на лице застыла маска абсолютного, ледяного покоя. Ни один человек в этом зале, глядя на неё сейчас, ни за что на свет не догадался бы, что еще пять минут назад эта девушка сидела на полу пустого перехода и задыхалась от горьких слёз.

Дамиан, уже сидевший на своем привычном месте на заднем ряду, мгновенно поднял голову, стоило ей переступить порог. Его серо-стальной, тяжелый взгляд в упор вонзился в Марьям. Он подсознательно ожидал увидеть её разбитой, поникшей, со следами слабости на лице после его жестоких угроз. Но то, с какой убийственной, царственной уверенностью она прошла к своему третьему ряду, заставило его челюсти сжаться еще сильнее. Она даже не посмотрела в его сторону, полностью вычеркнув его из зоны своего внимания. Внутри Дамиана всё закипело от уязвленной гордости. «Значит, ты так и не поняла, Нур... - со скрытой яростью подумал он, ломая пальцами колпачок дорогой ручки. - Что ж, я заставлю тебя снять эту маску прямо сейчас».

Профессор Громов зашел в аудиторию, строго окинул взглядом притихших студентов и открыл свой журнал. После вчерашней жалобы Марьям он смотрел на задние ряды, где сидел Вольф, с явным неудовольствием.

- Итак, уважаемые коллеги, - громко начал профессор, поправляя очки. - Начнем наше занятие с проверки индивидуальной готовности. Поскольку ваш совместный проект с этого дня аннулирован из-за... определенных обстоятельств, мне нужно проверить, насколько каждый из вас способен мыслить самостоятельно. К доске для защиты вводного макроэкономического анализа пойдет студентка Марьям Нур. Прошу.

Марьям спокойно поднялась со своего места. София и Хавса ободряюще сжали её ладони, безмолвно напоминая: «Мы твоя стена». Марьям уверенно прошла к доске, взяла мел и быстрым, красивым почерком начала набрасывать сложные графики инфляционных ожиданий и таблицы эластичности рынка. Её голос, когда она начала говорить, звучал ровно, четко и убедительно. Она блестяще владела материалом. Профессор Громов одобрительно кивал, полностью удовлетворенный её ответом. Казалось, Марьям одерживает безоговорочную победу.

Но Дамиан только этого и ждал. Это был его первый, сокрушительный ход в объявленной войне. Он лениво откинулся на спинку деревянного сиденья, высокомерно вскинул подбородок и, не дожидаясь, пока Марьям закончит фразу, громко и отчетливо перебил её на всю аудиторию:

- Профессор Громов, извините, но этот анализ не имеет ничего общего с реальностью. Студентка Нур демонстрирует нам теоретические сказки из учебников прошлого века.

В аудитории мгновенно повисла звенящая, гробовая тишина. Все студенты как по команде обернулись назад, на Вольфа. Марьям замерла с мелом в руке. Её пальцы на секунду дрогнули, но она силой воли заставила себя медленно повернуться лицом к залу. Её карие глаза встретились с его ледяным, торжествующим взглядом. Между ними снова, как порох, вспыхнул весь накопленный сахар их обоюдной ненависти.

- Вольф, что вы себе позволяете? - строго нахмурился профессор Громов. - Ответ Нур полностью соответствует программе.

- Программе - возможно, но не текущей экономической ситуации, - цинично и хлестко парировал Дамиан, вставая со своего места. Он засунул руки в карманы брюк, нависая над аудиторией своей высокой фигурой, и уставился прямо на Марьям с леденящей ухмылкой. - Студентка Нур в своих расчетах полностью проигнорировала лаг ликвидности и внешние шоки предложения текущего месяца. Если применить её формулу к реальному сектору, инвестиционный портфель любого холдинга лопнет за неделю. Её графики - это убогая и жалкая попытка выдать желаемое за действительное.

Слово «убогая» Дамиан выделил интонацией намеренно. Это был прямой, жестокий удар по её воспоминаниям о вчерашней ссоре в переходе. Он бил прицельно, при всех уничтожая её авторитет перед преподавателем и потоком, заставляя её снова почувствовать себя слабой и уязвимой. По аудитории пронесся испуганный шепот. Леон рядом с Дамианом тяжело вздохнул и прикрыл лицо ладонью - он понимал, что Вольф сейчас просто уничтожает девушку из мести.

Марьям почувствовала, как от этой публичной, несправедливой атаки к её бледным щекам мгновенно прилила горячая кровь ярости. Внутри всё задрожало от удушающей обиды. Он делал это специально. Он мстил ей за деканский выговор, за то, что она заставила его ответить за свои поступки. Прошлое человеческое милосердие, когда она плакала за его здоровье, теперь казалось ей смертным грехом. Гордость и строгое воспитание требовали немедленно защитить себя.

- Если бы студент Вольф умел не просто высокомерно смотреть на окружающих, а еще и внимательно слушать, - ледяным, пропитанным чистым презрением и ненавистью тоном отрезала Марьям, крепче сжимая мел в руке. Её голос зазвучал на удивление твердо, заставляя аудиторию снова затихнуть. - То он бы заметил, что внешние шоки учтены во втором параграфе моей структуры, который я еще не успела озвучить. Но, видимо, его непомерное, раздутое эго слишком торопится высказать очередную порцию яда, чтобы хоть как-то компенсировать собственную несостоятельность в индивидуальной работе. Поверхностный критицизм - это удел тех, кто не способен на глубокий анализ.

В зале кто-то тихо ахнул. Ответ Марьям был идеальным, жестким и бьющим прямо по его аристократическому самолюбию.

Дамиан сузил серые глаза до опасных щелок, и его лицо побелело от скрытой, бешеной злости. Упрямая мусульманка снова посмела огрызнуться и выставить его дураком перед всеми.

- Довольно! Прекратите эту перепалку! - рявкнул профессор Громов, со стуком опуская ладонь на кафедру. - Вольф, ваши замечания имеют смысл, но форма их подачи абсолютно недопустима. Нур, продолжайте ответ. После пары вы оба получите дополнительные индивидуальные кейсы. Сядьте на место, Вольф!

Дамиан медленно, со скрипом опустился на свой стул. Его кулаки под столом сжались до белизны суставов, а на шее яростно запульсировала жилка. Он проиграл этот раунд публично, но его ледяная ярость только крепла. Марьям вернулась на свое место под ободряющие взгляды подруг. Её сердце колотилось в самом горле, руки мелко тряслись под партой от пережитого стресса, а в ушах звенел его жестокий голос.

Стены их личной, удушающей вражды выросли выше неба, превратившись в монолитную железную крепость. Объявленная Дамианом война официально началась прямо в этой аудитории, и ни один из них не собирался отступать ни на шаг, даже если эта битва гордости сожжет их обоих дотла.

После окончания этой удушающей пары Марьям еле дождалась финального звонка. Она стремительно собрала вещи и, не оглядываясь на задние ряды, где сидел Дамиан, практически выбежала из университета. Весь обратный путь до дома она провела как в тумане, с трудом сдерживая рвущиеся наружу эмоции.

Дома, едва за ней закрылась дверь её комнаты, Марьям без сил опустилась на кровать. Наступила ночь - долгая, темная и невыносимо тяжелая. Вся та искусственная сила и ровный голос, которые она демонстрировала у доски перед Дамианом, окончательно исчезли. Осталась лишь израненная, уставшая и испуганная девушка.

Марьям уткнулась лицом в подушку, и её прорвало. Всю ночь, без остановки, она горько и безутешно плакала, содрогаясь всем телом. Тихие, надрывные рыдания глухо разносились в темноте комнаты. Её душу разрывала жгучая, несправедливая обида. Шепотом, глотая соленые слезы, она без конца повторяла один и тот же вопрос:

- За что... За что мне всё это? О Аллах, за что он так со мной?..

Она никак не могла понять, почему её жизнь превратилась в этот бесконечный кошмар. Почему её искренняя человеческая радость за то, что он здоров, обернулась против неё? Зачем он так безжалостно мстит ей, топчет её гордость, кричит и публично уничтожает перед всем потоком? Она ведь просто защищала свою девичью честь и свои строгие мусульманские границы. Защищала себя от его же собственной жестокости. От этих мыслей и непрекращающегося плача её сердце ранено стучало в груди, а голова раскалывалась от боли.

Ближе к утру, когда за окном только-только начали сгущаться серые предрассветные сумерки, организму Марьям пришел окончательный предел. Жесточайший, непрерывный стресс последних дней, полное отсутствие сна и то, что она из-за удушающих слез снова не могла ничего съесть, нанесли сокрушительный удар по её здоровью.

Марьям внезапно почувствовала, как её тело пробил ледяной, липкий пот. Голова закружилась с такой страшной, непреодолимой силой, что кровать под ней словно перевернулась. Приступ гипогликемии наложился на нервное истощение. Сахар в крови стремительно падал вниз, унося последние остатки сил. В глазах воцарилась плотная ночная тьма, дыхание стало редким и прерывистым, и Марьям бессильно отключилась прямо на смятой постели, окончательно потеряв сознание.

Утром младшая сестра зашла в комнату, чтобы разбудить её к первой паре, и в ужасе закричала на весь дом. Марьям лежала бледная как смерть, не реагируя на крики. Родители в панике вызвали скорую помощь. Врачи действовали молниеносно: девушку в предобморочном, критическом состоянии экстренно госпитализировали в городскую больницу.

Пару часов спустя в университете новость о том, что Марьям Нур увезли на скорой прямо из дома, разлетелась среди студентов со скоростью лесного пожара. София и Хавса, бледные от страха и злости, стояли в центре главного холла и сквозь слезы рассказывали всем старостам и активистам о том, что произошло. Подруги больше не собирались молчать. Они открыто, громко заявили, что Марьям довели до больничной койки. Они рассказали и про вчерашний жестокий крик в переходе, и про публичное унижение у доски на макроэкономике.

Когда Дамиан вместе с Леоном вошел в холл университета, обстановка вокруг мгновенно изменилась. Гул голосов резко затих. Стоило Вольфу сделать несколько шагов, как сотни студентов обернулись в его сторону. Но в этих взглядах больше не было прежнего страха, уважения или восхищения его богатством.

На него смотрели с чистым, концентрированным презрением, осуждением и злостью. Весь университет, от первокурсников до старших потоков, в один голос начал открыто обвинять Дамиана.

- Это всё из-за него... Посмотрите на этого бессердечного монстра, - послышался громкий, отчетливый шепот из толпы.
- Довел девчонку до больницы ради своих дурацких баллов! Настоящий ничтожный эгоист!
- Как вообще Земля таких носит? Думает, если у папочки миллионы, ему можно уничтожать людей?

Дамиан замер посреди холла, чувствуя, как этот удушливый, презрительный шквал чужих обвинений со всех сторон бьет по его самолюбию. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул, он упрямо вздернул подбородок, возвращая лицу маску ледяного покоя, но внутри его эго было жестоко, смертельно ранено. Новость о том, что Марьям в больнице из-за него, тяжелым обухом ударила по его голове, выжигая остатки злости.

Леон рядом с ним виновато опустил голову, не в силах защитить друга перед лицом разъяренной толпы. На этот раз Дамиан Вольф остался абсолютно один против всего мира, который единогласно признал его главным виновником этой трагедии. А стены их взаимной, разрушительной ненависти оказались залиты чужим презрением и его собственным, глухим, удушающим чувством вины.

В больничной палате пахло стерильной чистотой и прохладой. К полудню Марьям медленно открыла глаза, чувствуя, как сознание возвращается к ней вместе с теплом от капельницы с глюкозой, которую врачи ввели немедленно по приезде. Капля за каплей лекарство снимало удушающую слабость. Напряжение, копившееся в теле всю ночь, наконец отпустило, и показатели сахара в крови стабилизировались. Врач, зашедший на осмотр, мягко улыбнулся её испуганной маме: «Кризис миновал. Это был сильнейший нервный срыв на фоне переутомления, но сейчас с вашей дочерью всё хорошо. Организм молодой, крепкий. К вечеру мы сможем отпустить её домой под ваше наблюдение».

Марьям глубоко вздохнула, чувствуя, как к бледным щекам возвращаются краски. Физически ей действительно стало намного лучше, а ночной кошмар уступил место привычной гордости.

На следующий день Марьям, полностью восстановив силы, вернулась в университет. Она повязала свой лучший изумрудный хиджаб, расправила плечи и вошла в главный холл, готовая к продолжению войны. Но то, что она увидела и услышала в коридорах, превзошло все её ожидания.

Жизнь в университете гудела, и главной темой дня по-прежнему оставался Дамиан Вольф. Марьям шла вместе с Софией и Хавсой, когда заметила Дамиана, стоявшего у окна. Вокруг него снова был вакуум, но теперь это было не уважительное отдаление, а брезгливое презрение. Мимо него проходили студенты с других курсов, и никто больше не сдерживал эмоций.

- Смотри-ка, наш аристократ даже вида не подает, - громко, так, чтобы Дамиан точно услышал, произнес один из старшекурсников, проходя мимо. - Довел отличницу до реанимации из-за своей зависти, а теперь стоит как ни в чем не бывало. Мерзкий тип.

- Деньги папочки от ума не добавляют, только наглости, - фыркнула какая-то девушка из параллельного потока, демонстративно обойдя Дамиана по широкой дуге. - Настоящий монстр. Надеюсь, декан в этот раз не спустит ему это с рук.

Гадости и обвинения летели в его адрес со всех сторон. Леон стоял рядом с ним, хмуро глядя в пол и не зная, куда деться от этого позора, а сам Дамиан держался из последних сил. Его лицо было бледным от злости, челюсти сжаты так, что на скулах ходили желваки, а серые глаза потемнели от леденящей, удушающей ярости. Он был заперт в ловушке собственного эго, вынужденный выслушивать эти публичные унижения.

Марьям остановилась в нескольких шагах от этой сцены. Она внимательно смотрела на то, как её злейшего врага буквально смешивают с грязью перед всем университетом. Каждое обидное слово, летевшее в его адрес, отзывалось внутри неё странным эхом.

И где-то глубоко в душе Марьям почувствовала резкий, торжествующий прилив злорадства. Ей было искренне, безумно рада тому, что справедливость наконец восторжествовала. Гордость ликовала. «Так тебе и надо, Вольф, - жестко и мстительно подумала она, сузив карие глаза. - Ты думал, что можешь безнаказанно кричать на меня в переходе? Думал, что можешь уничтожать меня у доски перед профессором и ломать мою жизнь? Получи по своим заслугам».

Она помнила каждую свою ночную слезу и ту удушающую обиду, которой он её наградил. Видеть его сейчас - раздавленного чужим презрением, бледного от бессильного гнева и запертого в своей собственной маске - было для неё лучшей наградой за все пережитые страдания. Он хотел устроить ей ад? Что ж, вселенная вернула ему этот ад в тройном размере.

Марьям демонстративно, свысока посмотрела на Дамиана, встретившись с ним взглядом на долю секунды. Она гордо вздернула подбородок, всем своим видом показывая, что она победила в этом раунде. Её карие глаза блестели от праведного гнева и удовлетворения. Поправив сумку на плече, она с легкой, победной улыбкой прошла мимо него, оставив Дамиана один на один с его позором и удушающим шквалом студенческой ненависти. Стены их личной, беспощадной войны стали еще более прочными и высокими, и уступать в этой битве гордости Марьям Нур больше не собиралась.