Между двумя мирами

Они продолжали стоять друг напротив друга посреди пустой, погруженной в вечерние сумерки улицы. Время словно замедлило свой ход. На улице было оглушительно тихо, лишь легкий осенний ветер лениво гонял по асфальту сухие пожелтевшие листья. Никто не говорил ни слова. Воздух между ними казался плотным, наэлектризованным, но в нем больше не было привычной агрессии. Дамиан, всегда славившийся своим острым языком, умением мгновенно находиться с язвительным ответом и полностью контролировать любую ситуацию, впервые в своей жизни абсолютно не знал, что сказать. Его привычные защитные механизмы дали сбой.

Марьям не смотрела на него. Её взгляд был устремлен куда-то мимо его плеча, в пустоту. Дамиан отчетливо видел, как подрагивали её ресницы и как судорожно двигались её губы — она явно боролась сама с собой, со своей гордостью и с теми чувствами, которые разрывали её изнутри. Она знала о его возможном страшном диагнозе, знала, какую непосильную ношу этот высокомерный парень пытается нести в одиночку под своей ледяной маской, и эта правда заставляла её сердце обливаться кровью.

И вдруг, прежде чем Дамиан успел хотя бы заметить перемену, красивые карие глаза Марьям начали стремительно наполняться крупными, блестящими слезами. Они на мгновение застыли на её ресницах, отражая тусклый свет вечерних фонарей, а затем покатились вниз. Марьям испугалась собственной уязвимости перед злейшим врагом и быстро, резко отвернулась в сторону, пряча лицо.

— Марьям?.. — Дамиан нахмурился, чувствуя, как внутри него всё напряглось от этого зрелища. В его голосе проскользнули непривычные, мягкие нотки. — Что случилось?

Она упорно молчала, зажав рот рукой, чтобы не разрыдаться вслух. Её хрупкие плечи под длинным пальто мелко подрагивали. Она только еще крепче, до побеления суставов, сжала кожаный ремешок своей сумки, словно пытаясь найти в этом предмете хоть какую-то опору.

— Эй... — тихо позвал он. Дамиан растерялся так сильно, как никогда в жизни. Он сделал осторожный, медленный шаг вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Он подошел ближе, заглядывая ей в лицо. — Ты... Почему ты плачешь?

Марьям поспешно, судорожными движениями ладони вытерла мокрые дорожки со щек, пытаясь вернуть себе прежний независимый вид. Но это было бесполезно — слезы упрямо продолжали катиться по её лицу одна за другой, капая на светлую ткань её хиджаба.

Дамиан окончательно потерял дар речи. Весь его мир, где всё было просто и понятно, рушился. За два года их знакомства он видел её совершенно разной: безумно злой, упрямой до невозможности, раздражённой, мечущей в него молнии из-за дурацких баллов или едких комментариев. Но плачущей, такой надломленной и беззащитной... Он не видел её такой никогда. Это зрелище ударило по его эго сильнее любой открытой ссоры, вызывая внутри странную, глухую боль.

— Кто тебя обидел? — его голос прозвучал неожиданно жестко. В нем вспыхнула привычная защитная агрессия — ему подсознательно захотелось уничтожить любого, кто посмел довести эту гордую девочку до такого состояния.

Она судорожно покачала頭, не поднимая глаз.
— Никто. Меня никто не обижал.

— Тогда почему ты стоишь здесь и ревешь? — Дамиан предпринял еще одну попытку достучаться до неё, вглядываясь в её бледный профиль.

Марьям сделала глубокий, рваный вдох, пытаясь унять дрожь, сокрушавшую её тело. Ей было невыносимо тяжело скрывать, что её слезы — из-за него. Из-за его анализов, из-за его одиночества, из-за той страшной неизвестности, в которую он катился с гордо поднятой головой. Её голос сильно дрожал, когда она наконец выдавила из себя причину:
— Я... просто устала.

Всего два коротких слова. Но в них было вложено столько неподдельной, концентрированной боли, утомления и душевного надрыва, что Дамиан невольно замолчал, так и не найдя, что возразить. Эти слова попали точно в цель, ведь он сам еще полчаса назад стоял у окна своей комнаты и шептал точно такую же фразу.

Марьям низко опустила голову, пряча глаза под навесом платка.
— Просто очень устала... От всего этого.

Она больше абсолютно ничего не стала объяснять. Да и как бы она объяснила? Марьям резко развернулась и быстрым, почти бегущим шагом поспешила прочь по улице, направляясь к своему дому.

Дамиан так и остался стоять на месте посреди пустеющего тротуара. Его руки по-прежнему были засунуты в карманы пальто, а взгляд застыл на её удаляющемся светлом силуэте. Он был полностью дезориентирован, совершенно не понимая, что сейчас произошло между ними и почему её слезы оставили внутри него такой глубокий, кровоточащий след.

— Марьям... — тихо, одними губами произнес он её имя в темноту осеннего вечера. Но она уже была слишком далеко и не услышала этого тиканья его сердца.

Добежав до своего дома, Марьям дрожащими руками открыла входную дверь и зашла в теплую прихожую. Сердце колотилось в горле. Мама, уже полностью одетая к выходу, в нарядном платке, сразу же вышла к ней навстречу.
— Доченька, ну наконец-то! А мы как раз уже собираемся, отец машину заводит. Пора идти. Нас ждут.

Марьям низко опустила взгляд, чувствуя, как новая волна слез подступает к глазам. В таком разбитом состоянии, со сгоравшей от стыда и горя душой, она просто физически не могла переступить порог его дома, сесть за один стол с его родителями и делать вид, что всё прекрасно. И самое главное — она не смогла бы выдержать пристальный взгляд Дамиана после их странной встречи на улице.
— Мам... — глухо позвала она.

— Что такое, Марьям? Ты какая-то бледная, — женщина сразу уловила перемену в голосе дочери.

Девушка изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу рыдания, судорожно сжимая пальцы. Нарушая все правила приличия, она тихо попросила:
— Можно... я сегодня никуда не пойду? Пожалуйста. Останусь дома.

Мама искренне удивилась, её брови поползли вверх. Семья Нур редко отменяла визиты в последний момент.
— Почему, милая? Мы ведь так долго планировали этот ужин. Что-то случилось на улице?

— Не хочу. Просто не хочу, — Марьям покачала головой, не зная, как объяснить свой внутренний кризис.

— Ты плохо себя чувствуешь? О Аллах, у тебя снова поднялась температура после того обморока? — мама обеспокоенно приложила прохладную ладонь к её лбу.

Марьям медленно, покорно кивнула, цепляясь за эту спасительную ложь как за соломинку. Ей действительно было плохо, но болело не тело, а душа.
— Да... Наверное. Голова раскалывается. Я правда очень сильно устала, мама.

Женщина внимательно посмотрела в несчастные, полные скрытых слез карие глаза дочери. Материнское сердце подсказало ей, что Марьям сейчас действительно нуждается в покое, а не в светских беседах. Она мягко подошла ближе и крепко, с любовью обняла дочь, прижимая её к себе.
— Хорошо, родная. Раз так — оставайся. Никто не имеет права заставлять тебя идти через силу. Отдохни, поспи. Здоровье важнее любых гостей.

Марьям только сильнее, с какой-то детской беспомощностью прижалась к маме, пряча лицо на её плече и беззвучно плача. Ей было невыносимо страшно от мысли, что этот сильный, заносчивый Дамиан может действительно серьезно заболеть.
— Спасибо... — прошептала она.

Мама ласково, успокаивающе погладила её по голове, перебирая край платка.
— Ну всё, всё, не плачь. Мы с отцом поедем ненадолго, чисто из вежливости посидим часок и вернемся. На плите есть свежий суп, чай в термосе. Если вдруг что-нибудь понадобится или станет хуже — сразу же звони мне, хорошо?

— Хорошо, — выдохнула Марьям, отстраняясь.

Когда родители и сестра наконец ушли, хлопнув входной дверью, в большом доме семьи Нур воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Марьям на автомате прошла в гостиную и бессильно опустилась на мягкий диван, поджав под себя ноги. Она уставилась в полумрак комнаты, но перед глазами навязчивой картиной снова и снова всплывало лицо Дамиана. Его уставший, непривычно потухший взгляд серо-стальных глаз. Его тихий, лишенный прежней язвительности голос. То, как беззащитно он выглядел без своей вечной высокомерной брони.

Она закрыла лицо ладонями, чувствуя, как стыд за их прошлую вражду смешивается с огромным, удушающим беспокойством за его будущее.
— Почему... Почему всё вокруг стало таким невыносимо сложным?.. — прошептала она в пустоту, глотая слезы.

Она ненавидела его все эти годы, но сейчас отдала бы всё на свете, лишь бы его анализы оказались ошибкой.

А в это же самое время Дамиан, совершенно не подозревая о том, что семья Нур приедет в их особняк в усеченном составе и Марьям среди них не будет, медленно возвращался домой по темнеющей аллее. Он шел, на этот раз даже не пытаясь контролировать ровную осанку. Его руки были глубоко запрятаны в карманы пальто, а в голове, напрочь вытеснив мысли о завтрашнем КТ и страшных словах онколога, крутился один и тот же неразрешимый, мучительный вопрос, который выводил его из себя:

Почему... Почему эта упрямая, гордая Марьям вдруг так горько заплакала прямо перед ним?..

Он чувствовал, что за этими её слезами скрывалось что-то огромное и пугающее, но стена их взаимной ненависти и недоверия по-прежнему мешала ему сделать шаг вперед и узнать правду.

Дамиан вернулся домой за десять минут до назначенного времени. В особняке семьи Вольф уже всё было готово к приёму гостей. Просторный холл первого этажа сиял чистотой, из кухни доносились тонкие, аппетитные запахи праздничного ужина, а в столовой был накрыт большой стол, накрахмаленная белая скатерть которого отражала свет массивной хрустальной люстры.

Отец Дамиана стоял у камина, негромко переговариваясь с Николасом. Оба они уже были в строгих костюмах. Заметив вошедшего сына, отец бросил быстрый взгляд на часы.

— Ты вовремя, Дамиан, — одобрительно кивнул он. — Иди приведи себя в порядок. Гости с минуты на минуту будут здесь. Некрасиво, если ты спустишься в таком растрепанном виде.

Дамиан ничего не ответил. Он лишь молча, отстраненно кивнул и поднялся к себе в комнату. Внутреннее оцепенение, сковавшее его после встречи с Марьям на улице, так и не прошло. Перед глазами до сих пор стояло её бледное лицо, мокрые от слёз дорожки на щеках и этот тихий, сорвавшийся голос: «Я просто устала...». Эти слова больно царапали его изнутри, заставляя забыть даже о собственном страхе перед завтрашним повторным обследованием.

Он быстро переоделся в темный строгий костюм, на автомате застегнул пуговицы на манжетах рубашки и подошел к зеркалу, чтобы поправить волосы. Лицо снова было холодным, жестким, непроницаемым. Вражда и гордость требовали идеальной маски. Дамиан глубоко вздохнул, загоняя все лишние эмоции как можно глубже, и вышел из комнаты. Он был готов к этой встрече. Он был готов снова увидеть её колючий взгляд за ужином.

Дамиан стоял чуть поодаль, заложив руки в карманы брюк, и внимательно наблюдал за вошедшими. Сначала в холл зашел отец Марьям — статный, серьезный мужчина, затем её мама и младшая сестра. Родители Дамиана тут же шагнули им навстречу с приветствиями, завязался вежливый светский разговор, послышались взаимные комплименты.

Но Дамиан не слушал их. Его взгляд судорожно, с каждой секундой всё более напряженно сканировал пространство за спинами вошедших. Он ждал. Ждал, когда из-за дверей покажется знакомая фигура в светлом хиджабе. Но двери закрылись. За ними больше никого не было.

Марьям не пришла.

Внутри Дамиана в эту секунду словно оборвался какой-то невидимый канат. Сердце сделало странный, болезненный кувырок, а в груди разлилась глухая, тяжелая пустота. Он сам не ожидал, что её отсутствие ударит по нему так сильно. Вся его напускная готовность держать оборону и язвить в секунду оказалась ненужной. Его прошиб холодный пот от внезапной, пугающей мысли: «Ей стало хуже? Или она не пришла именно из-за меня? Из-за нашей ненависти?»

Тем временем мамы уже прошли в глубь гостиной, и Дамиан расслышал обрывок их разговора.

— А где же ваша старшая дочь, Марьям? — с искренним сожалением спросила мама Дамиана, оглядываясь. — Я так надеялась сегодня с ней познакомиться. Дамиан говорил, что они учатся на одном потоке.

Мама Марьям грустно, извиняющеся улыбнулась и прижала руку к груди.
— Ох, дорогая, простите нас, пожалуйста. Марьям так хотела прийти, так готовилась... Но буквально перед самым выходом ей резко стало нехорошо. Она ведь только-только перенесла сильный обморок в университете, организм еще совсем слабый, не восстановился. Она очень сильно устала за эти дни, голова разболелась. Мы решили не мучить девочку и оставили её дома отсыпаться.

— Ну конечно, конечно, здоровье превыше всего! — закивала мама Дамиана. — Пусть отдыхает, бедняжка. Передавайте ей наши пожелания скорейшего выздоровления.

Все начали медленно перемещаться к обеденному столу. Николас и Леон, который тоже был приглашен на этот ужин как близкий друг семьи, устроились на своих местах. Но Дамиан застыл посреди комнаты как вкопанный.

Слова матери Марьям тяжелым камнем легли ему на душу. «Ей резко стало нехорошо... Она очень сильно устала...».

Дамиан вспомнил её плачущие глаза на улице всего полчаса назад. Она ведь не выглядела физически больной в тот момент. Она выглядела морально уничтоженной, сломленной под тяжестью чего-то огромного. И теперь он отчетливо понимал — её отказ прийти в его дом был напрямую связан с их недавней встречей. Между ними по-прежнему стояли непреодолимые стены вражды, гордости и векового недоверия. Она скорее предпочла остаться одна в пустом доме, сославшись на болезнь, чем сидеть с ним за одним столом и терпеть его присутствие. Её ненависть к нему была настолько сильна, что она просто не захотела его видеть.

Дамиан на автомате сел на свое место за столом, прямо напротив пустого стула, который предназначался для Марьям. Этот пустой стул теперь казался ему немым укором.

Ужин начался. Вокруг звенели бокалы, велись громкие разговоры о бизнесе, политике и университетских новостях. Отец Дамиана что-то увлеченно объяснял отцу Марьям, Николас весело подмигивал её младшей сестре, развлекая её шутками. Все улыбались и наслаждались вечером.

И только Дамиан сидел бледный, сжав зубы и практически не прикасаясь к дорогой еде в своей тарелке. Он чувствовал себя абсолютно чужим на этом празднике жизни. В его голове по-прежнему непрерывным, мучительным набатом крутился один и тот же вопрос, который не давал ему дышать и выжигал изнутри остатки самообладания:

Почему... Почему она плакала? И почему её отсутствие в этом зале ранит его гордость гораздо сильнее, чем все её самые злые и ядовитые слова на парах?

Он посмотрел на бледное отражение в своем бокале с водой и понял, что эта упрямая мусульманская девушка, которую он обязан был ненавидеть по всем правилам их личной войны, теперь окончательно лишила его покоя, оставив один на один со своей темной, пугающей неизвестностью.

В это же самое время в пустом и темном доме семьи Нур Марьям сидела на подоконнике в своей комнате, обняв колени руками. Она смотрела на капли начинающегося дождя, которые медленно стекли по стеклу, отражая редкие огни вечерних машин. Ей было невыносимо стыдно перед родителями за свою ложь, стыдно перед Дамианом за свою минутную слабость на улице. Но больше всего её душу разрывал дикий, удушающий страх за его жизнь, который она теперь должна была прятать под маской привычной, безопасной ненависти. Стены между ними всё еще стояли, прочные и незыблемые, и ни один из них не знал, как выжить в этой тишине.

На следующий день университетские коридоры встретили студентов привычной суетой, и со стороны казалось, что абсолютно всё окончательно вернулось на свои круги. Будто бы не было того странного, рвущего душу вечернего разговора на пустой улице. Будто Дамиан не делал тот осторожный шаг вперёд и не спрашивал её тихим, растерянным голосом, почему она плачет. Будто Марьям не сгорала от удушающего, жгучего страха за его жизнь, подслушав чужую страшную тайну.

Сегодня они снова стали теми же самыми людьми — непримиримыми, холодными врагами с параллельных потоков. Или они оба просто изо всех сил делали вид, отчаянно цепляясь за свои привычные маски, как за единственное спасение от пугающей неизвестности. Между ними вновь выросла невидимая, но прочная стена. Марьям пришла на занятия в безупречно уложенном темном хиджабе, с высоко поднятым подбородком и ледяным выражением лица, а Дамиан сидел на своем ряду, застегнутый на все пуговицы строгого пиджака, демонстрируя окружающим абсолютное аристократическое безразличие. Вражда вернулась на свое законное место, обеспечивая обоим привычную безопасность.

Лекционный зал был забит до отказа. На большой паре по макроэкономике преподаватель, строгий и педантичный профессор, монотонно читал вводную часть, а затем внезапно закрыл свой журнал и громко объявил на всю аудиторию:
— Итак, уважаемые студенты, теоретическая часть окончена. Сегодня вы будете работать в парах над долгосрочным исследовательским проектом. От этой оценки напрямую зависит ваш допуск к итоговому зачету.

В аудитории мгновенно поднялся недовольный шум и гул голосов. Студенты зашевелились, начали переглядываться, спешно подмигивать друзьям и разбиваться на пары с теми, с кем было привычно и комфортно. Марьям, сидевшая у окна, тоже тяжело вздохнула и начала неторопливо собирать свои вещи, открывая тетрадь на чистой странице. Она была уверена, что, как обычно, будет работать в паре с Софией или Хавсой.

Но профессор резко постучал ручкой по кафедре, призывая всех к тишине, и строго добавил:
— Тише! Пары я распределил самостоятельно по списку, чтобы исключить предвзятость. Итак, слушаем внимательно.

Марьям продолжала механически перебирать карандаши в пенале, пока до её слуха четко, как выстрел, не долетели слова преподавателя:
— Марьям Нур.

Она удивленно подняла голову, замирая на месте. Профессор бросил короткий взгляд на список, а затем посмотрел поверх очков прямо в её сторону:
— Вы работаете в паре с Дамианом Вольфом. Оставшуюся часть пары проводите за обсуждением структуры.

В эту же секунду в их части аудитории воцарилась гробовая, звенящая тишина. София, сидевшая рядом с Марьям, испуганно прикрыла рот ладонью, а Леон позади Дамиана едва сдержал свист. Марьям медленно, словно во сне, повернула голову назад, наискосок. Дамиан в этот же момент тоже посмотрел прямо на неё через ряды студентов. Его серые глаза сузились, а на бледном лице отчетливо проступило выражение глубокого, искреннего недовольства.

— Серьёзно? — сорвалось с их губ абсолютно одновременно. Голоса прозвучали одинаково резко, с явной порцией накопившегося яда.

Леон, сидевший по левую руку от Дамиана, не выдержал и тихо, ехидно усмехнулся, подаваясь вперед к другу.
— Ну надо же... Кажется, сама вселенная решила вас обоих жестоко наказать за все ваши грехи, — шепнул он, явно наслаждаясь разыгравшейся драмой.

Дамиан даже не повернулся к нему. Он лишь сильнее сжал челюсти и бросил на Леона один-единственный короткий, леденящий кровь взгляд.
— Замолчи, Леон. Если жить надоело, — процедил он сквозь зубы.

Ему стоило огромных усилий подняться со своего места. Дамиан взял свой кожаный блокнот, дорогую ручку и медленным, размеренным шагом спустился к третьему ряду. Ему пришлось сесть вместе с Марьям за один узкий стол.

Несколько минут между ними царила полная, удушающая тишина. Ни один из них не решался заговорить первым, не желая показывать слабость. Дамиан отстраненно смотрел на пустой лист своего блокнота, а Марьям демонстративно изучала методичку, хотя буквы плыли у неё перед глазами. Жгучий стыд за вчерашние слезы на улице и пугающее знание о его анализах душили её изнутри, но гордость заставляла держать спину идеально ровной.

Наконец, Марьям не выдержала этого психологического давления. Она тяжело, шумно вздохнула, повернула голову к нему и заговорила холодным, деловым тоном:
— Послушай, Вольф. Нам нужно просто сделать этот проект, получить свои законные баллы и сдать работу профессору. Это чисто академическая необходимость.

— Я знаю, Мари, — сухо и отстраненно бросил Дамиан, даже не взглянув на неё. — У меня тоже нет лишнего времени на пустые разговоры.

— Отлично. Тогда, будь добр, не усложняй процесс своим вечным эгоизмом,— Марьям раздраженно постучала пальцами по столу.

Дамиан медленно, плавно поднял свой тяжелый, серо-стальной взгляд и уставился прямо на неё. Уголок его губ дернулся в привычной, высокомерной ухмылке.
— Я усложняю? — переспросил он с явным вызовом.

— Да, именно ты, — упрямо ответила Марьям, сузив карие глаза.

Он тихо, цинично усмехнулся, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Броня вражды снова сидела на нем идеально.
— Забавно слышать это от человека, который умудряется спорить даже с официальными инструкциями и правилами университета, просто чтобы доказать свою мнимую независимость.

Марьям сильно нахмурилась, чувствуя, как внутри моментально закипает привычная, спасительная злость. Вся вчерашняя жалость к нему начала испаряться под натиском его заносчивости.
— А ты всегда такой, Вольф?

— Какой именно? — Дамиан приподнял одну светлую бровь.

— Невыносимый. Высокомерный, заносчивый эгоист, который думает, что весь мир вращается вокруг его персоны, — в её голосе снова прорезался тот самый привычный колючий яд.

— А ты всегда такая, Нур? — в тон ей ответил он, подаваясь чуть вперед и сокращая расстояние между ними.

— Какая?

— Упрямая. Твердолобая девчонка, которая скорее разобьет себе голову о стену, чем признает очевидные факты или чужую правоту, — Дамиан чеканил каждое слово с холодным превосходством.

Марьям почувствовала, как от обиды у неё перехватило дыхание. Она с силой захлопнула лежащую перед ней толстую книгу по экономике, издав громкий хлопок на всю аудиторию.
— Знаешь что... Иногда мне искренне кажется, что ты появляешься в моей жизни и открываешь свой рот исключительно для того, чтобы намеренно меня раздражать и выводить из себя. Это твоя какая-то личная миссия?

Дамиан посмотрел на неё своим фирменным ледяным, отстраненным взглядом и ответил абсолютно равнодушно, без единой эмоции:
— Поверь мне на слово, Нур. У меня сейчас в жизни есть дела и проблемы гораздо важнее и серьезнее, чем тратить свои силы на то, чтобы вызывать твои глупые эмоции.

Эти слова — «дела поважнее» — прозвучали для Марьям как хлесткая пощечина. Она ведь знала, какие именно у него дела и какие страшные обследования его ждут. Но то, как легко и цинично он обесценил её присутствие, больно ударило по её девичьему самолюбию. Лицо Марьям на секунду побледнело, а к горлу подступил горький ком. Она резко отвернулась от него к окну, пряча свои задетые чувства.

— Отлично, — ледяным тоном процедила она, сжав зубы. — Тогда просто молча пишем работу, делим обязанности, сдаем проект и больше никогда в этой жизни не разговариваем друг с другом. Идет?

— Полностью согласен, — отрезал Дамиан, утыкаясь в свой блокнот.

Но их обоюдного соглашения и гордого молчания хватило ровно на десять минут. Стоило Дамиану набросать первый пункт плана их исследования, как Марьям косо посмотрела в его записи, и между ними с новой силой вспыхнул яростный, едкий спор.

— Ты абсолютно неправильно написал эту вводную часть! Здесь должна быть макроэкономическая статистика за прошлый квартал, а не твои личные выводы, — возмутилась Марьям, тыча пальцем в его блокнот.

— Нет, написал правильно, — даже не поведя бровью, ответил Дамиан, продолжая писать. — Это базовый анализ структуры рынка.

— Нет, неправильно! Ты нарушаешь логику проекта.

Дамиан со стуком отложил ручку в сторону, медленно повернулся к ней всем корпусом и посмотрел на неё в упор. В его глазах горело раздражение.
— Марьям, я, в отличие от некоторых, умею читать методические указания профессора.

— А я, Дамиан, в отличие от некоторых, умею думать головой, а не просто слепо копировать чужие шаблоны! — вскипела она, упрямо вздернув подбородок.

Дамиан пристально, тяжело вгляделся в её раскрасневшееся от злости лицо.
— Иногда ты думаешь слишком много, Нур. Ищешь проблемы там, где их нет.

Марьям ни на секунду не отступила перед его тяжелым взглядом. Она посмотрела в ответ с чистой, концентрированной ненавистью:
— А иногда ты, Вольф, думаешь слишком мало. Окружил себя своими деньгами и думаешь, что тебе всё позволено.

И в эту же секунду между ними снова стало тихо. Слишком тихо. Воздух в аудитории будто в один миг закончился, став удушливым и горячим. Время замерло. Потому что оба они, глядя друг другу в глаза на расстоянии вытянутой руки, отчетливо, до глубины души понимали одну простую вещь... Они снова, с каким-то облегчением и ужасом одновременно, вернулись к своей привычной, безопасной ненависти. К этим старым колким словам, которые они швыряли друг в друга как оружие. К этим яростным взглядам, от которых бежали мурашки по коже. К этой бесконечной, выматывающей борьбе двух упрямых характеров. Это была их личная зона комфорта, их война, где всё было знакомо.

Как только прозвенел спасительный звонок об окончании занятий, Марьям первая сорвалась со своего места. Она сгребла свои тетради в сумку, даже не попращавшись, и быстрыми, размашистыми шагами вылетела из аудитории, а затем и из здания университета. Ей нужно было срочно уйти как можно дальше от него.

Она шла по аллее парка, и внутри неё бушевала настоящая буря. Она была безумно, дико зла на саму себя. Её щеки горели от возмущения.
— И какая же я дура... Почему я вообще вчера плакала и так сильно переживала за него?! — злобно прошептала она вслух, останавливаясь посреди дорожки и сжимая кулаки. — Он же невыносимый, бессердечный чурбан! Высокомерный эгоист! Пусть делает со своими анализами всё что хочет, мне абсолютно плевать! Я его ненавижу!

Марьям сама искренне удивилась и испугалась собственной бурной реакции. Её эмоции зашкаливали, а маска безразличия трещала по швам.

А Дамиан тем временем так и остался сидеть в опустевшей аудитории. Он лениво собирал свои ручки в сумку, никуда не торопясь. Леон медленно подошел к его парте, закинув рюкзак на одно плечо, и покачал головой с хитрой ухмылкой.
— Ну что, Вольф, вы опять умудрились в пух и прах поссориться за несчастные сорок минут? Я думал, вы разнесете этот кабинет.

— Да, — глухо и коротко отозвался Дамиан, застегивая сумку.

— Быстро же вы вернулись к своей норме, — Леон пожал плечами, направляясь к выходу.

Дамиан замер на секунду, а затем поднял на друга хмурый, непонимающий взгляд.
— К какой еще норме, Леон? О чем ты говоришь?

Леон остановился у дверей, обернулся и снова хмыкнул.
— Да к вашей, личной норме. К вашей привычной вражде. Понимаешь, когда вы с Марьям не спорите, не ругаетесь и не пытаетесь уничтожить друг друга взглядами — это выглядит даже как-то подозрительно и пугающе. А так... всё встало на свои места. До завтра, бро.

Леон вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Дамиан остался один в звенящей тишине учебного класса. Он медленно подошел к окну и уставился на пустой двор.

Он ничего не ответил другу вслух. Но почему-то именно сейчас, в этой тишине, ему стало невыносимо, глухо и противно от одной только мысли... Что Марьям сегодня весь день снова смотрела на него исключительно с этим своим привычным, холодным раздражением и чистой ненавистью. Хотя еще вчера... там, на пустой вечерней улице, в лучах заходящего солнца, она смотрела на него совершенно иначе. В её глазах тогда была уязвимость, мягкость и какая-то глубокая, рвущая душу боль за него. И Дамиан, вопреки всей своей хваленой ледяной броне, это отчетливо заметил. И теперь эта мимолетная перемена во взгляде его главного врага лишала его последних остатков покоя.

После очередной изнурительной ссоры на совместной паре по экономике Марьям долго сидела совершенно одна в самом дальнем, полумрачном углу университетской библиотеки. Вокруг царила специфическая, давящая тишина, прерываемая лишь редким шуршанием страниц на соседних рядах. Перед ней на деревянном столе лежала открытая книга, но она уже больше получаса не перевернула ни единой страницы. Она не читала. Текст расплывался, превращаясь в сплошные серые полосы. Она думала. Мысли хаотично кружились в её голове, сменяя друг друга и доводя до полного ментального истощения.

«Хватит... — мысленно приказала она самой себе, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухой боли. — Так больше продолжаться нельзя. Это тупик».

Она медленно, с каким-то внутренним надрывом закрыла тяжелую книгу, издав глухой, тихий стук в пространстве читального зала.
— Лучше просто навсегда забыть его... — едва слышно, одними губами прошептала она в пустоту, прижимая ладонь к груди. — Просто стереть из памяти и забыть.

Марьям непроизвольно вспомнила абсолютно все их многочисленные, ядовитые ссоры за эти два года. Вспомнила все те обидные, хлесткие слова, которые он швырял ей в лицо с высоты своего аристократического высокомерия. Вспомнила все те невыносимые моменты, когда он целенаправленно, с ледяной усмешкой выводил её из себя на глазах у всего потока. Ей стало невыносимо тошно от того, сколько её личной, драгоценной энергии уходило на этого человека. Она тяжело, со стоном вздохнула, утыкаясь лбом в сложенные руки.

— С этого самого дня... — твердо пообещала она себе в этой звенящей тишине. — Я больше никогда и ни при каких обстоятельствах не буду обращать на него своего внимания. Он для меня — пустое место. Даже если он снова начнёт издеваться, язвить или провоцировать меня на конфликт. Моя реакция на него окончена.

Наступил следующий день. Широкий, залитый бледным утренним светом коридор университета уже вовсю гудел от сотен голосов спешащих на занятия студентов. Марьям спокойно, размеренно шла по направлению к своей аудитории. Её спина была идеально ровной, а на лице застыло выражение абсолютного, безмятежного покоя. Она крепко держала сумку и смотрела строго перед собой.

Внезапно из-за поворота, навстречу ей, вальяжным шагом вышла их неизменная тройка: Дамиан, Леон и Леонардо. Они о чем-то негромко переговаривались. Леон, как всегда, крутящий головой по сторонам, сразу же заметил приближающуюся шатенку. На его лице мгновенно расплылась привычная, предвкушающая веселье ухмылка.

— О, глядите, наша главная упрямая идёт, — негромко, но достаточно отчетливо, чтобы все вокруг услышали, протянул Леон, слегка подталкивая Дамиана локтем в бок.

Дамиан медленно поднял голову и посмотрел на Марьям. На его лице тут же, словно по щелчку, появилась та самая привычная, легкая и безумно раздражающая насмешка. Он засунул руки в карманы брюк и, поравнявшись с ней, язвительно бросил:
— Надеюсь, Мари, сегодня ты хотя бы умудришься ничего не уронить из своих рук под ноги.

Раньше Марьям ни за что на свете не пропустила бы такой выпад. Она обязательно резко остановилась бы, вздернула подбородок, её глаза метали бы молнии, и она начала бы яростно, до хрипоты спорить, возвращая ему удар двойной порцией яда. Это была их привычная игра, их личная, проверенная временем зона комфорта.

Но сегодня... сегодня всё пошло вопреки его сценарию.

Марьям даже не замедлила свой шаг. Она просто прошла мимо него. вплотную. Её взгляд остался направлен строго вперед, ресницы даже не дрогнули, а лицо выражало абсолютное, звенящее безразличие. Она вела себя так, будто Дамиан Вольф со всеми своими колкостями был бесплотным призраком, прозрачным воздухом. Будто она физически не услышала ни единого звука.

Дамиан от такой неожиданности резко замер на месте, его полы пальто колыхнулись. На его лице на секунду проступило глубокое замешательство, а светлые брови слегка нахмурились. Этот демонстративный игнор сильно ударил по его мужскому самолюбию.
— Эй, — негромко, но требовательно позвал он её вдогонку, оборачиваясь.

Никакой реакции. Абсолютный ноль. Марьям продолжила свой путь по коридору. Спокойно. Размеренно. Ни разу не обернувшись и не выказав ни капли эмоций. Её светлый хиджаб лишь плавно покачивался в такт её шагам, пока её силуэт не затерялся в толпе первокурсников.

Леон удивлённо, с широко открытыми глазами посмотрел ей вслед, а затем перевел ошарашенный взгляд на застывшего друга. На его лице впервые не было ухмылки.
— Она... она что, реально тебе вообще ничего не ответила? Просто прошла мимо? — Леон даже захлопал ресницами от шока. — Это вообще законно для Марьям Нур?

Дамиан быстро взял себя в руки, и его лицо мгновенно сковала привычная ледяная маска безразличия. Он заносчиво вскинул подбородок и сухо усмехнулся, хотя внутри него в эту секунду неприятно кольнуло злым удивлением.
— Ну и ладно. Мне, честно говоря, абсолютно всё равно на её закидоны, — холодно бросил он, разворачиваясь. — Пошли на пару. Мне нет дела до чужих капризов.

Он сказал это совершенно спокойно, уверенным и ровным тоном. Развернулся на каблуках и пошел дальше по коридору. По крайней мере... именно так это идеально и безразлично выглядело со стороны для Леона, Леонардо и всех остальных зевак.

Однако весь оставшийся день Марьям свято, с каким-то мазохистским упорством держала данное себе в библиотеке обещание. Это была её личная, невидимая война. На сложной двухчасовой лекции она сидела впереди него и ни разу, ни на единую долю секунды не повернула голову назад, полностью игнорируя его присутствие. На переменах, завидев его высокую фигуру издалека, она аккуратно, плавно меняла маршрут и обходила его компанию стороной, делая вид, что увлечена разговором с Софией.

Один раз судьба всё же столкнула их буквально лоб в лоб в узком дверном проеме перехода между корпусами. Дамиан замер, подсознательно ожидая, что вот сейчас-то она точно взорвется, выдаст какую-нибудь колкость или посмотрит на него со своей привычной, искрящейся ненавистью. Но Марьям лишь на мгновение опустила свои карие глаза, сделала шаг назад, уступая ему дорогу, и тихо, абсолютно ровным, чужим и безэмоциональным голосом произнесла:
— Извините.

«извините» она впервые общается со мной на «вы»

И тут же ушла, растворившись в душном коридоре. Без привычного, горячего раздражения. Без вызова. Без единого намека на спор или былую вражду.

Дамиан стоял посреди прохода и молча, тяжело наблюдал за её уходящей спиной. В его серых глазах затаилась глухая, темная злость. Леон, шедший следом, окончательно потерял терпение и не выдержал:
— Да что с ней такое происходит, Вольф? Она как подменили.

— Откуда мне знать? — резко, почти грубо огрызнулся Дамиан, сжимая лямку своей сумки. — Я ей не нянька.

— Чувак, ну обычно вы к этому времени уже раз пять успели бы знатно поругаться, разнести половину этажа своими спорами и испепелить друг друга взглядами, — продолжал допытываться Леон. — А сейчас она ведет себя так, будто тебя вообще в природе не существует.

Дамиан отстраненно пожал широкими плечами, напуская на себя максимум цинизма:
— Значит, ей просто наконец-то надоело тратить на это время. Выросла девочка. Мне-то что?

— А тебя это... ну, не бесит? Серьезно? — Леон прищурился, пытаясь заглянуть под его маску.

Дамиан медленно повернул к нему свое бледное, каменное лицо и ответил леденящим, режущим тоном, в котором не было ни одной живой ноты:
— Нет, Леон. Меня это абсолютно не бесит. Мне глубоко и искренне всё равно. Занимайся своей учебой.

Но почему-то... Дамиан безбожно врал своему другу. И, что самое страшное, он врал самому себе. В тот бесконечно долгий день он, вопреки всей своей хваленой гордости и логике, уже несколько десятков раз ловил себя на одной и той же постыдной мысли. Его взгляд автономно, вопреки его воле, постоянно и настойчиво искал её светлый хиджаб в бурлящей толпе студентов. На каждой перемене, в каждой аудитории он подсознательно ждал её колючего взгляда.

И каждый раз... каждый чертов раз Марьям просто проходила мимо него. Спокойно. Тихо. Будто Дамиана Вольфа со всеми его деньгами, пафосом, обвинениями двухлетней давности и страшным подозрением на онкологию вообще не существовало в её реальности. Её безразличие было идеальным, непробиваемым щитом.

Сам себе Дамиан в этом никогда и ни под какими пытками бы не признал. Его эго бунтовало, сгорая от ярости. Но глубоко внутри, там, где под ребрами медленно разрастался страх перед завтрашней томографией, теперь появилась еще одна странная, удушливая пустота. Слишком тихая. Слишком холодная и непривычная. Ему внезапно стало не хватать её злости, её яда, её искрящейся, живой энергии, которая всегда заставляла его чувствовать себя живым. Без её ненависти его мир стал окончательно серым и мертвым.

А Марьям тем временем медленно шла домой по сырой осенней аллее, кутаясь в пальто. Ветер бросал ей в лицо капли начинающегося дождя. Она как заклинание, непрерывно повторяла про себя одни и те же сухие, выученные слова:
«Так будет лучше... Для нас обоих так будет намного лучше».
«Я полностью забуду его. Его больше нет».
«Я больше никогда в жизни не позволю этому невыносимому человеку занимать мои мысли».

Она шла вперед, упрямо сжав губы. Только её собственное сердце, глухо и ранено стучащее в груди, почему-то совершенно, абсолютно не соглашалось с этими правильными, разумными словами.

Прошла почти неделя, и за эти дни мир вокруг них изменился до неузнаваемости. Перемена произошла не потому, что они внезапно нашли общий язык или, вопреки всему, стали близкими друзьями. Наоборот. Они отдалились друг от друга настолько сильно, что стали казаться абсолютно чужими, случайными людьми, которые просто посещают одни и те же университетские аудитории.

Марьям полностью, до единого слова сдержала то тяжелое обещание, которое дала самой себе в тишине библиотеки. Она больше ни разу не вступила с Дамианом в спор, не сделала ни одного колкого замечания на семинарах и даже не смотрела в его сторону, когда они оказывались в одном помещении. На любые его язвительные выпады она больше не реагировала — ни словом, ни вздохом, ни ответным сжатием кулаков. Она вела себя так, словно Дамиан Вольф со всеми своими деньгами, заносчивым характером, двухлетними обвинениями и пугающими результатами медицинских обследований просто перестал для неё существовать. Марьям методично, день за днем вычеркивала его из своей реальности, выстраивая между ними глухую, непробиваемую стену ледяного равнодушия.

Во время большой перемены главный холл университета напоминал растревоженный улей. Студенты шумно переговаривались, спешили к выходу или толпились у переходов. Дамиан, Леон и Леонардо стояли на своем привычном месте — возле широкой мраморной лестницы ведущей на второй этаж. Дамиан лениво опирался плечом о массивные перила, засунув руки в карманы брюк, но его взгляд блуждал по толпе.

В этот момент мимо них, направляясь к выходу во внутренний двор, проходила Марьям. Она шла в окружении Софии и Хавсы, прижимая к груди тяжелую пластиковую папку. На ней был безупречно повязанный светлый хиджаб, а спина оставалась идеально ровной.

Дамиан проводил её глазами и, когда она поравнялась с ними, не выдержал. Его эго, привыкшее к постоянным словесным дуэлям, требовало хоть какой-то привычной реакции. На его губах появилась напускная, ленивая полуухмылка.
— Что, Нур, сегодня обойдемся без своих дежурных умных ответов? — негромко, но достаточно отчетливо бросил он ей вдогонку.

Раньше от этих слов Марьям мгновенно вспыхнула бы, как порох. Она бы резко остановилась, одарила его испепеляющим взглядом и вернула бы ему удар двойной порцией яда. Но сегодня Марьям даже не повела бровью. Её ресницы не дрогнули, шаг не замедлился ни на долю секунды. Она продолжала спокойно и уверенно идти дальше по коридору, глядя строго перед собой. Она вела себя так, словно Дамиан был бесплотным призраком, чьи слова растворились в душном воздухе коридора, так и не долетев до её слуха.

Леон, внимательно наблюдавший за этой сценой, удивлённо присвистнул, провожая девушку глазами.
— Ну надо же... Чистой воды игнор. Жёстко она тебя, бро.

Дамиан быстро взял себя в руки, и его лицо мгновенно сковала привычная маска холодного, аристократического безразличия. Он заносчиво вскинул подбородок и сухо усмехнулся, хотя внутри него в эту секунду неприятно кольнуло злым удивлением.
— Детский сад, — пренебрежительно бросил он, отворачиваясь. — Думает, что её молчание кого-то волнует.

Он попытался придать своему голосу максимальную долю цинизма и превосходства, но Леон слишком хорошо знал друга. Он отчетливо уловил, что в голосе Дамиана больше не было прежней, стопроцентной и сокрушительной уверенности. Его броня давала трещину, и этот демонстративный игнор задевал его гордость гораздо сильнее, чем любые открытые оскорбления.

Позже, во время обеденного перерыва, студенческая столовая встретила их звоном тарелок и гулом сотен голосов. Марьям вместе со своими неизменными подругами заняла дальний, уединенный столик возле окна. Она спокойно ела, что-то увлеченно рассказывала девочкам и выглядела абсолютно расслабленной.

Дамиан, сидевший со своей компанией через несколько рядов, в какой-то момент абсолютно механически, против собственной воли поднял взгляд от своей тарелки и посмотрел в её сторону. Марьям в этот момент запрокинула голову и искренне, звонко рассмеялась над какой-то шуткой Софии. Её карие глаза светились настоящим, живым теплом.

Дамиан замер, сжав в руке вилку. Она смеялась. Но этот смех был предназначен не ему. Она радовалась жизни не с ним, и уж точно не из-за его язвительных шуток, как это бывало на парах, когда она злилась и пыталась переспорить его. Марьям вообще полностью перестала замечать его присутствие в этом огромном зале, словно Дамиана Вольфа никогда не существовало на этом потоке. Её мир продолжал крутиться, оставаясь ярким и наполненным, в то время как Дамиан чувствовал, что его собственный мир без её колючей энергии медленно погружается в серую, удушливую тишину.

Леон, заметив, куда именно прикован тяжелый, хмурый взгляд друга, тихо, без капли прежнего ехидства произнес:
— По-моему, Вольф, она правда решила тебя окончательно забыть. И, кажется, у неё это отлично получается.

Дамиан мгновенно вернул лицу ледяное выражение, равнодушно и небрежно пожал широкими плечами, откидываясь на спинку стула.
— Мне абсолютно всё равно, Леон. Пусть делает что хочет. Её существование меня не волнует.

— Ты уверен в этом? — Леон прищурился, проницательно всматриваясь в его серо-стальные глаза.

— Более чем, — отрезал Дамиан режущим, холодным тоном.

Он демонстративно сделал вид, что полностью поглощен своим обедом, и продолжил ковыряться в тарелке. Но почему-то весь аппетит, который и без того в последние дни из-за мыслей о клинике был неважным, окончательно и бесследно исчез. Еда казалась безвкусной, а горло сдавливал глухой ком раздражения.

После окончания последней, изнурительной пары они снова абсолютно случайно столкнулись в узком коридоре главного корпуса. Студенты уже расходились, и пространство вокруг опустело. Марьям шла по направлению к выходу, бережно прижимая к груди стопку тяжелых учебников, которые перевешивали её хрупкую фигуру. Дамиан шёл ей прямо навстречу, погруженный в свои мысли. Коридор был достаточно широким, но ни один из них не свернул в сторону.

В следующую секунду их плечи слегка, но ощутимо задели друг друга по касательной. Полы его тёмного пальто скользнули по её скромной одежде, оставив в воздухе легкий шлейф лавандового запаха.

Раньше подобная случайность гарантированно закончилась бы грандиозной, яростной перепалкой. Марьям обязательно высказала бы ему всё, что думает о его манерах и неуклюжести, а Дамиан с ледяной усмешкой прошелся бы по её невнимательности. Это был бы очередной раунд их бесконечной личной войны.

Но теперь всё изменилось. Марьям даже не подняла головы. Она лишь на секунду замерла, покрепче перехватила свои книги и тихо, абсолютно спокойным, чужим и безэмоциональным голосом произнесла в пространство:
— Извините.

И сразу же, не дожидаясь ответа, пошла дальше по направлению к массивным стеклянным дверям выхода. В её голосе не было ни капли прежнего горячего раздражения, ни следа обиды, ни чистой, концентрированной злости. И самое невыносимое для Дамиана — она не удостоила его даже мимолетным, случайным взглядом своих карих глаз. Полное, стерильное безразличие.

Дамиан медленно, словно против собственной воли, остановился посреди пустого коридора и обернулся. Его кулаки в карманах сжались до белизны суставов. Он молча, с тяжелым и мрачным выражением лица смотрел ей вслед, пока её светлый силуэт не скрылся за дверью.
— Странная... — едва слышно, глухо произнес он в пустоту коридора, и в этом слове больше не было прежней издевки.

Леон, который шёл чуть позади и видел всю эту немую сцену от начала и до конца, тяжело вздохнул и подошел ближе к другу.
— Она не странная, Дамиан. Она просто... чертовски сильно устала с тобой воевать. Ей надоело тратить свои силы на эту бесконечную ненависть.

Дамиан повернул к нему свое бледное, каменное лицо и ответил леденящим, режущим тоном, в котором сквозила скрытая ярость:
— Мне плевать, Леон. Пусть делает всё, что ей вздумается. Мне нет до этого никакого дела.

Он развернулся и быстрыми, размашистыми шагами пошел к парковке. Леон только обреченно покачал головой, глядя ему вслед. Он слишком хорошо знал своего друга, чтобы верить его напускному безразличию. Леон отчетливо видел: Дамиан может говорить всё, что угодно, может строить из себя холодного циника, но почему-то с каждым днем он всё чаще, всё дольше и с какой-то глухой, пугающей тоской смотрит вслед уходящей Марьям.

Вечером в доме семьи Нур всё было тихо и спокойно. Марьям сидела у себя в комнате за письменным столом под мягким светом настольной лампы. Перед ней лежал открытый учебник по анатомии, но её взгляд был прикован к темному окну, по стеклу которого лениво стекли капли начинающегося дождя.

В комнату тихо, без стука зашла её младшая сестра. Она аккуратно присела на край кровати, поджав под себя ноги, внимательно посмотрела на бледный профиль Марьям и негромко нарушила тишину:
— Ну что, Марьям? Получается... Получается наконец-то забыть его, как ты и хотела?

Марьям не сразу повернула голову. Она продолжала смотреть в темное окно, где отражались редкие уличные фонари. Сердце внутри грудной клетки отозвалось глухой, ноющей болью. После долгой, мучительной паузы она наконец тихо ответила:
— Я очень стараюсь, сестра. Правда, изо всех сил стараюсь.

— И как? Получается? — тихо переспросила девочка, всматриваясь в её лицо.

Марьям медленно повернулась к ней и тихо, едва заметно улыбнулась. Но эта улыбка была настолько грустной, вымученной и полной скрытых слез, что сестре в эту секунду стало искренне её жаль.
— Пока... Получается только снаружи, — сорвавшимся полушепотом призналась Марьям, опуская взгляд на свои сжатые пальцы. — Только для окружающих. Внутри всё... намного, намного сложнее.

Она не могла рассказать сестре правду. Не могла признаться, что её показное безразличие — это лишь щит, за которым она прячет дикий, удушающий страх за жизнь Дамиана. Она ненавидела его все эти годы, но мысль о том, что этот гордый, высокомерный парень может быть смертельно болен, разрывала её душу на части.

Марьям судорожно вздохнула, со стуком открыла учебник на нужной странице и силой заставила себя вчитываться в строчки текста. Она приказала своему мозгу думать только об учёбе, только о предстоящих зачетах и формулах. Потому что именно это холодное, жестокое безразличие и побег в учебу она считала единственным правильным, разумным решением, способным спасти её гордость и уберечь их обоих от той пугающей неизвестности, которая нависла над Дамианом. Но её собственное сердце, глухо стучащее в груди, было категорически не согласно с этим решением.