Любовь со второго взгляда || Пау Кубарси

Сознание возвращалось рывками, как старая лампа, которая никак не могла разгореться. Элиана моргнула, и белый потолок на мгновение обрёл чёткость, чтобы снова поплыть. В горле пересохло, а голова гудела тягучим, давящим гулом. Кардиомонитор рядом пищал ровно, но этот звук казался ей чужим, будто принадлежал кому-то другому.

Она лежала неподвижно, глядя в одну точку, и медленно перебирала обрывки воспоминаний. Море. Тьма. Крик. И его голос, который пробился сквозь весь этот ад.

«Не бойся, Эли.»

Стиснув зубы, девушка с трудом приподнялась на локтях, игла капельницы болезненно дёрнула вену. В палате было пусто. Только белые стены, стерильный запах и тикающие часы на стене, которые отсчитывали секунды с ледяным равнодушием. Ни врачей, ни медсестёр. Никого.

— Есть кто-нибудь? — выдавила она, и голос прозвучал хрипло, как скрип несмазанной двери. Никто не ответил.

Элиана откинулась на подушку, и в груди разрасталась липкая, тягучая тревога. С каждой секундой она становилась всё тяжелее, давила на рёбра, мешала дышать. Где Пау? Жив ли он? Почему никто не говорит ей правду?

Она закрыла глаза и попыталась представить его лицо, но в памяти всплывала лишь тёмная вода, которая смывает всё. И его рука, сжимающая её ладонь. Последнее, что она помнила.

В палату вошла медсестра — пожилая женщина с уставшим лицом. Она мельком взглянула на мониторы, что-то записала в карту и уже собралась уходить, когда Элиана поймала её за край халата.

— Пожалуйста, — голос сорвался, но она заставила себя говорить твёрже.
— Пассажиры. Моего рейса. Что с ними?

Медсестра замерла, и в её глазах мелькнула тень — короткая, быстрая, но Элиана успела её заметить.

— Вам нужно отдыхать, мисс Гонсалес, — сухо ответила женщина и выскользнула за дверь, оставив после себя лишь хлопок и ещё более густую тишину.

Лия стиснула простыню так, что побелели костяшки. Её сердце колотилось где-то в горле, и писк монитора участился, отражая внутреннюю бурю. Она хотела сорвать с себя капельницу, встать и пойти искать ответы сама, но тело не слушалось — ноги казались ватными, а голова кружилась при малейшем движении.

И тогда раздался звук, от которого её бросило в холод.

Шаги. Тяжёлые, уверенные, гулко отдающиеся в коридоре. Она узнала их за секунду до того, как дверь распахнулась.

— Отец...

Мистер Гонсалес вошёл в палату, не снимая пальто. Он был крупным мужчиной с жёсткими чертами лица и холодными глазами, в которых никогда не было тепла. Сейчас в них не было ничего — только ледяное раздражение, которое он даже не пытался скрыть.

— Жива, значит, — произнёс он, и его голос ударил хлеще любой пощёчины. Мистер Гонсалес остановился у кровати, рассматривая дочь сверху вниз, как бракованную вещь.
— А я уж думал, что хоть раз не придётся тратить на тебя время и деньги.

Элиана сжалась. Не от физической боли — она привыкла к его словам за долгие годы. Но сейчас, в этой больничной палате, после всего пережитого, каждое его слово резало как ножом.

— Я... я не понимаю, — выдохнула она, и голос дрогнул.
— Ты приехал проведать меня?

Мистер Гонсалес усмехнулся — коротко, жёстко, без капли веселья.

— Проведать? — он наклонился ближе, и она почувствовала резкий запах табака и дорогого одеколона.
— Я приехал убедиться, что ты не натворила дел. Весь день звонки из больницы, страховки, бумаги. Ты хоть представляешь, сколько мне это стоит? Я звонил тебе много раз, просил скинуть деньги, ведь у тебя скоро будет еще один брат или сестра, зная, что ты тут немало зарабатываешь, ложась под этих футболистов, и мало того, что ты не скидывала и цента своей семье, так еще и сейчас я обязан за тебя платить в этой чертовой больнице!?

— Отец, там была авария... мы могли разбиться...

— Но ты не разбилась, — перебил он, и в голосе зазвенела сталь.
— Сидишь тут, цела и невредима. А я должен платить. Зачем ты вообще полетела в этот чёртов Париж? Не могла сидеть дома, как нормальная девушка?

Слова падали один за другим, тяжёлые, как камни, и Элиана чувствовала, как с каждой секундой внутри что-то рушится. Она искала в его лице хоть каплю беспокойства, хоть тень той тревоги, что испытывала сама. Но там была только пустота.

— Это моя работа, отец! — Элиана попыталась повысить голос, но горло резко заболело.
— Там был... мой друг, — прошептала она, не в силах смотреть ему в глаза.

— Друг? — мистер Гонсалес фыркнул и выпрямился, засунув руки в карманы.
— Ты о парне, о котором писали в новостях? Кубарси? Его семья уже в курсе, а ты сидишь тут и делаешь вид, что тебе нужно от него что-то кроме денег!

Элиана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он что-то знает? Пау... что с Пау? Она судорожно вцепилась в край кровати, пытаясь выдавить вопрос, но отец не дал ей сказать ни слова.

— Я устал от твоих истерик, Элиана, — продолжил он, и его голос стал ещё холоднее. — Всю жизнь ты только и делаешь, что создаёшь проблемы и мешаешь нам с твоей мачехой строить семью! Толку от тебя, как от козла молока. Хоть бы раз принесла пользу семье.

Она хотела ответить. Хотела крикнуть, что он не прав, что в самолёте она держала за руку человека, который был для неё важнее, чем все его деньги и связи вместе взятые. Но слова застряли в горле, и только слёзы предательски защипали глаза. Она не позволила им пролиться — сжала челюсть так сильно, что заныли зубы.

Мистер Гонсалес посмотрел на неё с брезгливым раздражением. Его взгляд скользнул по её бледному лицу, по синякам на руках, по капельнице, — и в нём не было ни жалости, ни сочувствия.

— Слушай меня внимательно, — произнёс он тихо, но в голосе зазвенела угроза.
— Как только тебя выпишут — сразу летишь домой. Никакого больше чирлиденга! Никаких футболистов! Ни-че-го! Ты поняла меня?

Лия молчала. Она смотрела в пол, и каждая клетка её тела кричала о несправедливости, но она держала спину прямой.

— Лучше бы ты не выжила, проблем было бы меньше. — выплюнул он, и эти слова ударили её с такой силой, что она перестала дышать.
— Хоть бы раз в жизни сделала что-то правильно. А то и так толку от тебя никакого.

Повисла тишина. Тяжёлая, липкая, она заполнила всю палату, и в ней тонули даже звуки кардиомонитора. Элиана почувствовала, как внутри обрывается последняя ниточка — та, что держала её на плаву все эти годы.

Мистер Гонсалес развернулся и направился к двери, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в коридоре, становясь всё тише и тише. И когда дверь за ним закрылась, Элиана наконец позволила себе выдохнуть — судорожно, сбито, втягивая воздух ртом, будто она только что вынырнула из воды.

Она осталась одна.

В палате было пусто. Только писк монитора, лампа под потолком и холодная простыня, которую она сжимала так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Слёзы хлынули потоком — крупные, горячие, они скатывались по щекам, и она не могла их остановить. Плечи сотрясались от беззвучных рыданий, а в груди разрасталась пустота, огромная, как то самое море, в которое они падали.

«Лучше бы ты не выжила.»

Эти слова пульсировали в её голове, отдаваясь болью в каждом ударе сердца. Она сжалась в комок, прижав колени к груди, и спрятала лицо в ладонях.

Внезапно её накрыла волна отчаяния, смешанная с ледяным страхом за Пау. Она не знала, жив ли он. Не знала, увидит ли его когда-нибудь. И единственное, что у неё осталось от той роковой секунды, — его голос, который шепнул ей:

«Не бойся, Эли.»

Она сама не знала, сколько так просидела, не чувствуя времени. Постепенно рыдания стихли, превратившись в тихую, ровную дрожь. Дыхание выровнялось, и она подняла голову, смотря перед собой пустым, посеревшим взглядом.

Элиана медленно повернулась к окну. Сквозь грязное стекло пробивался тусклый свет уличного фонаря — жёлтый, размытый, безжизненный.

Она взяла телефон с тумбочки, дрожащими пальцами разблокировала его и открыла поиск. Новости. Только новости. Она ввела в строку: «Крушение рейса Барселона — Париж. Жертвы.»

Пальцы зависли над экраном. Страх парализовал её. А что, если она прочитает его имя в списке погибших? Что тогда? Она зажмурилась, и на мгновение перед глазами снова всплыло лицо Пау — его взгляд, его руки, которые застёгивали её ремень безопасности. Она чувствовала его ладонь на своей даже сейчас, спустя часы. Или дни? Она не знала, сколько прошло.

Она нажала «поиск».

Экран засветился списком заголовков. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Элиана вглядывалась в строчки, но ни одна из них не давала ответа. Только общие фразы: «Спасательная операция продолжается», «Список пострадавших уточняется», «Семьям пассажиров рекомендуется связаться с горячей линией».

Ни слова о Пау.

Она выронила телефон на кровать и откинулась на подушку, глядя в потолок. Внутри всё замерло — ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота. И эта пустота была хуже всего.

— Пау, — прошептала она в тишину, и голос её сорвался.
— Пожалуйста... только не ты.

Но ответа не было. Только монотонный писк кардиомонитора и холодный свет, который лился из лампы, окрашивая всё вокруг в неживые, стерильные тона.

Она закрыла глаза и провалилась в забытьё, где по-прежнему звучал его голос:

«Не бойся, Эли.»