Любовь со второго взгляда || Пау Кубарси

Останься.

Сука.

***

— Уважаемые пассажиры! Просьба не паниковать! Ваша паника сделает только хуже! — стюардессе самой было сложно наладить тембр голоса, ведь она также, как и все пассажиры, сталкивается с этой проблемой впервые. Её пальцы судорожно сжимали микрофон, а по лбу скатывалась предательская капля пота — она знала, что обязана сохранять лицо, но внутри всё дрожало мелкой противной дрожью. Салон гудел от встревоженных голосов: кто-то крестился, кто-то нервно смеялся.
— Экипаж судна уже работает над устранением возникнувшей проблемы! Пристегните ремни и старайтесь глубоко дышать! При необходимости нажмите на красную кнопку на панели сверху, и вам выпадет кислородная маска! Если вдруг...

Раздался сильнейший хлопок с другой стороны самолета. Он был глухим, тягучим, будто кто-то гигантским кулаком ударил в обшивку, и этот звук пронзил каждую клетку тела, заставив воздух в салоне сгуститься до состояния желе. Лайнер мелко завибрировал, а затем резко клюнул влево, и пассажиров бросило в кресла с такой силой, что у многих слетели наушники и телефоны.

Крик Элианы и других девушек пронзил салон. Она обеими руками впилась в предплечье Пау, пальцы онемели от напряжения, а сбитое, прерывистое дыхание вырывалось из груди с такой силой, что отрицать очевидное стало невозможно. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Это не сон, это правда». И тут — огонь. Второй двигатель вспыхнул алым факелом, и паника достигла своего пика. Ярко-оранжевые языки плясали за иллюминатором, отбрасывая на лица пассажиров жуткие, танцующие тени. Стюардесса пошатнулась, едва не рухнув в проход, — самолёт резко дёрнуло в противоположную сторону, и людей бросило на кресла, словно швырнула гигантская рука. Кто-то закричал, кто-то зарыдал, а над всем этим хаосом нависло ледяное чувство неизбежности.

— Эли! Пристегнись скорее! — голос Кубарси вытащил блондинку из мыслей.

Парень рывком застегнул ее ремень, затем, не глядя, свой. Его руки двигались резко, но уверенно — он будто отключил все эмоции и действовал на одном инстинкте. Салон в тот же миг охватила липкая паника — визги и вскрики вгрызались в уши со всех сторон, смешиваясь с грохотом турбин и противным звоном падающих с багажных полок вещей. Пау повернул голову вправо и наткнулся на растерянный, испуганный взгляд Марка с соседнего ряда. Тот побелел как полотно и что-то беззвучно шептал, сжимая подлокотники с такой силой, что костяшки побелели. Лайнер дернулся, заваливаясь носом вниз; пилоты отчаянно пытались вырвать машину из пике, то взмывая вверх, то вновь сбрасывая высоту в тщетной борьбе за управление. А затем салон погрузился в абсолютную тьму — подсветка погасла, словно вычеркнув их из реальности. На мгновение воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом моторов, а потом паника взорвалась с новой силой — люди кричали во тьме, не видя друг друга, и этот многоголосый ужас давил на психику сильнее любых трясок.

Перед внутренним взором Лии внезапно проявился сон: лицо матери, ее настойчивое «останься». Сейчас эти слова окрасились в зловещие тона, обретая пугающий смысл вместе с тем странным чувством тяжести в квартире и внезапным желанием все бросить и остаться в Барселоне. Мысли спутались в вязкий ком, разобрать который не представлялось возможным. Она вдруг остро, до рези в груди, пожалела, что не послушалась — и эта запоздалая горечь смешалась с адреналином, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Реальность же была неумолима: самолет в аварийной ситуации.

Когда лайнер вновь резко клюнул носом, Элиана, не отдавая себе отчета, вцепилась в руку Пау. Её ногти впились в его кожу, но он даже не вздрогнул — только сильнее сжал её ладонь в ответ, и это мимолётное прикосновение стало единственным якорем в мире, который рушился на части. Стюардесса что-то тараторила, пытаясь достучаться до пассажиров, но ее голос превратился в далекий, ничего не значащий шум — слова тонули в реве двигателей и собственных внутренних воплях. В голову, одна за другой, полезли худшие из картин... вплоть до той, финальной, самой ужасной, которую так боялось представить воображение: тёмная вода, холод, пустота.

Из динамиков грянул искажённый голос капитана, пробившийся сквозь вой турбин:

— Внимание! Говорит командир! Мы снижаемся. Мы сделаем всё, что в человеческих силах!

В его голосе слышалась сталь, но даже сквозь неё пробивалась едва заметная хрипотца — он тоже не был уверен до конца, но обязан был вселять надежду.

— Мы падаем?! Я не умру молодой! — выкрикнула Харрис, и в этом крике сквозила та же паническая эгоистичная гримаса, что и всегда. Её лицо исказила гримаса ужаса, она заметалась в кресле, тщетно пытаясь расстегнуть ремень, будто это могло её спасти.

А Пау и Элиана молчали. Сидели, стиснув пальцы друг друга, — ком в горле душил любые слова, оставляя лишь одно-единственное действие: быть рядом.

— Мы... умрём? — спросила Гонсалес, и голос её прозвучал как ледяной шёпот. В нём не было истерики — только тихая, беспомощная обречённость, от которой сжималось сердце.

— Я не... нет, — выдохнул он, сжимая её ладонь. Его глаза блестели в полумраке, и он старался говорить твёрдо, хотя внутри всё сжималось от ледяного страха.
— Всё будет хорошо. Не бойся, Эли.

А в иллюминаторе уже проступало море — бездонное, тёмное, необъятное. И с каждой долей секунды оно становилось всё ближе, всё огромнее, поглощая горизонт. Волны казались чёрными, маслянистыми, и они жадно разевались навстречу падающей машине, готовые проглотить её целиком.

Эли...

***

Элиана приходила в себя медленно, словно всплывая из чёрной глубины. Каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом, а веки были приклеены к глазам. Первое, что вернулось к ней, — свет: ослепительно-белый, размытый, он заливал всё вокруг, просачиваясь сквозь ресницы и заставляя морщиться. Затем — звук: ровный, навязчивый писк, врезающийся в виски. Кардиомонитор отсчитывал ритм её сердца — слишком быстрый, тревожный, но живой. И только после — запах, резкий и стерильный, — запах лекарств, перекиси, больничной тишины. Веки дрогнули, мир поплыл мутными пятнами, а мозг тщетно пытался ухватиться за нить воспоминаний. Она сидела на жёсткой койке, укрытая тонкой простынёй, которая колола кожу своей неестественной белизной. В руку впивалась игла капельницы, и холодная жидкость медленно втекала в вену, вызывая лёгкое онемение, а в носу щекотали тонкие кислородные трубки — холодные, чуждые, напоминающие о том, что она всё ещё дышит.

— Мисс Гонсалес? Вы слышите меня?

Голос врача ворвался в её сознание слишком громко, режуще, будто сквозь вату. Лия хотела ответить, но горло сжал сухой спазм — язык казался наждачным, и из груди вырвался лишь беззвучный хрип. Она смогла только кивнуть, и в этом кивке промелькнуло недоумение: где она? что происходит? Перед глазами всё ещё плыли цветные пятна, и она с трудом отличала стену от окна.

— Слава богу, — выдохнул доктор, и его лицо на мгновение озарилось облегчением. — А то мы уже собирались выводить вас искусственно.

Он что-то деловито черкнул в планшете, и кончик его ручки быстро забегал по бумаге, а Элиана тем временем медленно обвела взглядом палату. В углу стоял пустой стул, на тумбочке лежал какой-то браслет, а за окном было темно — то ли ночь, то ли шторы задёрнуты. И наконец, собрав остатки сил, выдавила из пересохшего горла:

— Что... случилось?

Голос прозвучал чужим — сиплым, едва различимым, будто она отвыкла говорить.

Врач чуть склонил голову, сохраняя профессиональную мягкость в улыбке:

— К сожалению, ваш рейс в Париж потерпел крушение в море. Вы находились в глубоком шоке, мы ввели вам препарат через капельницу, чтобы вернуть сознание. Как видите, всё прошло успешно.

Он говорил спокойно, будто рассказывал о погоде, но Элиана заметила, как он на мгновение задержал взгляд на её лице, словно проверяя, не пропустил ли чего-то важного.

— Все живы? — говорить до сих было трудно, горло резало как стекло, и каждый звук давался с болью.

Врач лишь снова склонил голову и уткнулся в свой блокнот. Его пальцы чуть дрогнули, но он быстро взял себя в руки.

— Как вы себя чувствуете, мисс Гонсалес?

— Не очень. Перед глазами все... плывет. — немного прокашлявшись, ответила Лия. Она попыталась сфокусироваться на его лице, но оно всё расплывалось, как в тумане.

— Это абсолютно нормально, скоро ваше зрение прийдет в норму. Я вас оставлю пока, мне нужно проверить других пациентов.

Доктор бесшумно скользнул за дверь палаты, притворив её за собой почти неслышно. В голове у Элианы тут же взметнулся вихрь вопросов: почему он ушёл, так и не ответив? Были ли жертвы? Кто? Где сейчас остальные? Живы ли они? Его уклончивость казалась подозрительной, и от этой мысли по спине пробежал холодок.

И что с Пау?

Это имя вспыхнуло в сознании ярче всех остальных. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить его лицо в той последней секунде перед тьмой — и ничего, кроме смутных очертаний и тёплой ладони, сжимающей её руку.

Девушка и сама не могла понять, почему именно этот вопрос вцепился в неё мёртвой хваткой. Она не помнила, как потеряла сознание, что случилось после, и каким образом оказалась на больничной койке. Но отчётливо, до дрожи, помнила, как он произнёс:

— Эли...

Никто и никогда не называл её так. Никто. Это звучало непривычно, странно — и вместе с тем оглушительно нежно, даже сквозь ужас той секунды, когда Пау выкрикнул это имя.

— Эли! Пристегнись скорее!

— Мы... умрём?

— Всё будет хорошо. Не бойся, Эли.

Эти слова эхом отдавались в висках, смешиваясь с писком монитора и шумом в ушах.

Теперь Элиана хотела лишь одного — знать, что с Кубарси. Она ещё пару раз беззвучно прошептала про себя это сокращение, и перед глазами внезапно поплыла тьма. Сил больше не осталось, веки тяжелели, а мысли путались в липкий, тягучий клубок.

Девушка провалилась в сон.