«дᴀжᴇ бᴇᴄы быʙᴀюᴛ бᴧᴀᴦоᴄᴋᴧонны»

знаете, те самые пухленькие педиаторши, размалеванные в свой «боевой раскрас», частенько говорят, посмеиваясь, о том, что мужчины даже простую простуду переносят намного хуже, чем женщины и дети. многие отмахиваются, говорят, что это не так, а вот Влад скажет, что это правда, особенно если ты одинокий мужчина.

обычно, когда они болели, то болели все вместе. когда эстафетная палочка в виде градусника попадала Череватому старшему в руки, то Лена всегда готовила вкуснейший чай с малиной, медом и лимоном, а Лева прибегал в их спальню, запрыгивал на кровать к отцу, и тихонько так спрашивал, уложив свою детскую ладошку на горячий владов лоб: «мам, а папа скора выздоровеет?». Лена тогда невольно улыбалась, хватала мальчонку на руки и утешала, говоря, что пару деньков, и папа будет как новенький. а теперь всего этого нет. он просыпается с жуткой болью в голове, перед глазами все плывет от простой попытки встать. еле-еле ковыляет до шкафчика, где таблетки хранились, тащит всю коробку с различными блистерами с разноцветными таблеточками к дивану, усаживается, гуглит, че и от чего ему принимать надо. в итоге разными лекарствами закидывается, на срок годности внимания особо не обращая, ложится обратно, одеяло по горло натягивая.

чертовы последние числа декабря. почему сейчас хотя бы не лето? ну, может быть весна, а, пожалуйста? подойдешь к окну — увидишь кучу людей, бегающих по улице в поисках чего-то своего. кому-то нужно новое платье, чтобы сходить в какой-то гипер-дорогой ресторан на новый год, кому-то просто нужно закупиться продуктами, а вот и школьники, свинтившие с видать, очень скучных уроков, Влад их очень хорошо понимает, ведь сам так частенько поступал, но жопа потом горела адски, ну, это того стоило, пошляться по подворотням, по гаражам побегать..ох, далекое детство. но это было давно, а сейчас у него температура под 39 и ужасная головная боль. скука еще к тому же смертная. рука сама по себе к пульту тянется, желая включить этот тупой ящик с проводами, который на самом деле ничего дельного не показывает, одни мылодрамы да новости с слишком уж деловыми дядьками. услада только для детей, ведь мультиков почти десять каналов. но пульт перехватывают, точнее тьмой густой накрывают, и вот, опять, сверкают в потемках комнаты два янтарно-красных глаза.

Влад хоть и привык, но все равно передергивает не по-детски. озноб бьет еще сильнее, пока мурашки табуном скачут по и без того холодному телу. живот крутит ужасно, сжиматься заставляет, а в голове будто маятник: бом-бом-бом. да..сегодня Толя переборщил спецэффектов. бесовская фигура на столик перед диваном усаживается, ногу на ногу закидывает, зубы в оскале оголяет.

— говри, шо те, окаянному, надобно, раз уж явилося… — измученным слишком тоном Череватый начинает, кося взгляд, стараясь с красными алмазами им не встретиться.

— да поговоритя проста захотелося…поспрашивать, че ты делать то будешь, Владушка.. — морду черную, словно пепел, на когтистые лапы кладет, ногой в воздухе болтая, — а то пиздец нахлынул невообразимый, знаешь ли.

— да шо ты привязалося та? — Череватый рукой по лицу проводит, будто испарину вытирает, — не ебу я, шо делати буду, понятно те?

— ну смотри-ка, девчушка твоя то тошно к те не вернется, шобы ты не делать, как бы не стараться.. — улыбается криво, смеется истошно, — останется вариантов один такой смазливенький, очень..

— замолкни, а, — хрипит Череватый, смотрит прямо бесяке в лицо, — ты совсем шо ле? какой вариант ты вздумался тута рассматривать? — горло болит ужасно, слюну сглотнуть не дает, фу, мерзость.

— да небося сам все понял, да выделываешься предо мной слишком сильна, — и вновь смех по комнате за раскатывается, словно гром страшенный.

— просто завали. — отрезает Владислав, встает потихоньку с дивана, пледом укутывается, тянется к пачке сигарет на столике.

Череватый на балкончик выходит, сигарету до фильтра выкуривает, скидывает в снег. на телефон кучи уведомлений приходят, но он игнорирует абсолютно все: тут и поздравления с победой от близких, да или просто знакомых, и предложения с интервью, и самые простые рекламы приложений, бесящие всех и каждого, но главное, что ни одного сообщения от Лены тут нет. это ломает, заставляет еще раз понять, что ее больше нет с ним здесь и сейчас. что здесь и сейчас он одинок, а еще чертовски одержим этим своим одиночеством. по улицам идут парочки, держась за ручки, шепча какую-то милую дрянь друг другу. вот они думают, что всегда будут счастливы вместе. Влад тоже думал, а что в итоге? сидит один в пустой квартире, готовый на стенку лезть от безвыходности. переживает этот разрыв как самое ужасное в его жизни происшествие, ни на минуту не перестает винить себя и только себя. любой другой мужик бы взял, да и свинтил в бар со своим другом, выпивал бы намного больше, чем всегда, но не замечал. но Череватый лучше будет убиваться в гордом одиночестве, правда.

заходит обратно в квартиру и вновь плюхается на диван. Анатолия не видать уже, ну и славно, хоть пару минут без него поживет. хреново получается, очень. в детстве также было. сразу знал, что для любви не предназначен, но приглянулась одна, Дашкой звали. хорошенькая была, белолицая, розовощекая, да с глазанками черненькими, косичками темненькими. училась прилежно, одевалась с иголочки, чулочки белы, фартучек кружевной, а сарафанчик черненький. и умница и красавица. правда вот была в том, что пока она была такая хорошенькая, Влад ни умом, ни красотой, ни прилежностью не блистал. ходил в тряпье всяком, бывало, что и в сестринском, на лице частенько фингалы синевой своей поблескивали. сестра смеялась частенько над ним, мол какая любовь такому, как он, а Череватый верил еще тогда, что он, как и все, заслуживает и любви и уважения. решил как-то после уроков эту Дашку до дома проводить, девочка конечно побрезгала такой компании, но подружке своей все же сказала, чтобы та сегодня без нее домой шла, но вот портфель в владовские руки отдавать отказалась, всю дорогу сама тащила. остановились прямо перед ее домом, Влад тогда занервничал пуще прежнего, но все же вымолвил три словца незатейливых: «ты мне нравишься». девочка рассмеялась в лицо своему «принцу», выплюнула вязкое: «рада за тебя» и ушла, более в жизнь Череватого не возвращаясь. больно тогда было, даже сдохнуть пытался, но сестра спасла, зря она это сделала, правда. тогда также больно было, также лежал и не хотелось абсолютно ничего, только трехэтажным матом всех вокруг покрыть, да вскрыться напоследок. но вот кажется, что сейчас намного хуже. ладно детская влюбленность, а сейчас семейная жизнь разрушилась буквально у него на глазах.

а еще у него на глазах на экран телефона новое уведомление приходит. контакт такой необычный высвечивается: «любимый ведущий», а после ухмылку Анатолия видит, сидит, сучонок, довольный. непонятно, чего Ларионову от него нужно, вроде только вчера виделись, да и раньше он не писал никогда. Череватый телефон в руки берет, незамысловатый пароль из шести одинаковых цифр вводит, в диалог с Ларионовым заходит, ждет, пока ебаная сеть наконец-то к телефону подключиться, сообщения загружая.

— работай, гребаная, я ж те вчера оплатил.. — шипит Череватый, пальцем по экрану водя.

ну она и работает, сразу после проклятий череватовских. как миленькая работать, загружая незамысловатые сообщения Ларионова.

л: привет, как себя чувствуешь?

Череватый улыбается почему-то, хотя ничего в этом сообщении необычного нет, а уголки губ все равно вверх тянутся, Влад моргает часто, пальцы на клавиатуру положив, печатает:

в: да херово, че то температура подскочить решила, вот так короче.

л: ладно, обидно конечно:(

в: да ваще блять, просто ужасно.

телефон выключает, как только сообщение дописывает, ну ахуеть, «обидно» ему, хоть бы «выздоравливай» жалкое написал, обидно блять, ну ваще ужас. бес за спиной ухахатывается, кажись, скоро на пол грохнется и кататься по ковру начнет, сгибаясь в три погибели. даже самому обидно как-то становится, он ему ответил, а Илья ничего хорошего и не пожелал. губы дует, лицом к спинке дивана поворачивается, медведя плюшевого к себе прижимая, обнимая слишком сильно, что аж дышать тяжело становится, в легких будто перышки какие-то копошиться, щекоча легонько. лицезреть спинку дивана становится занятием слишком скучным, поэтому он все-таки к телеку поворачивается, щелкает каналами, останавливается на «пятнице» где крутят тысячный выпуск «на ножах», ох, как же Ивлев тарелками метает, аж страшно становится. сразу вспоминает, как мать его тарелки била, пока отец голос свой на нее рвал, нагромоздившись. а он стоял, совсем еще мелкий, за косяк дверной держался, слезы сдерживать старался каждый раз, но мокрые дорожки так и бежали по щекам, солоноватый вкус у губ оставляя. в итоге не выдерживал, в комнату свою бежал, на кровать пластом падал, лицо в подушку пряча. херовок детство, правда. а потом Толя появился, хоть поговорит с кем-то иногда удавалось. водку правда отцовскую приходилось из холодильника тырить, за что получал потом не хило, но ведь «дружок» просил..как он отказать то мог. из воспоминаний вновь звук уведомлений вырывает, будь он не ладен, еще и Илья опять пишет, отвечать, если честно, не очень хочется, но интерес свое берет, может иллюзионист-недоучка все же извинится надумал, ну, или чего дельного написал. в диалог быстро заходит, в этот раз интернет ждать себя не заставляет, грузится все сразу.

л: выгляни в окно!

Влад прикола не выкупает, бровь гнет, представляет, что когда встанет тело все ломить станет, еще и перезвон суставов свою мелодию предоставит.

в: нахуя, Ларионов?

л: ну просто выгляни, пожалуйста!

Череватый встает все же, вновь пледом укутывается, ну, да, конечно, далеко же так до окна, он заледенеть успеет. до кухонного окна доходит, смотрит, сначала ничего не замечая, а потом силуэт знакомый в поле зрения попадает. Ларионов на асфальте стоит у его подъезда, свободной рукой машет, а в другой пакет у него какой-то. затем телефон звонить начинает, Влад с матом пополам до него доходит, вновь видит контакт Ильи на экране, отвечает:

— ти шо за дурь выдумал, Илюшка? — в трубку сипит, вновь к окну подходит, ногами босыми по полу хлюпая.

— домофон у тебя какой? — сразу с козырей заходит, видать.

— ну 78, и шо, ток ты это, не думай, я не гостеприимный, знаешь ли! — но по гудкам понятно становится, что Ларионова особо не волнует, какой он там, гостеприимный, али нет.

вскоре и домофон звонить начинает, Влад смириться решает, идет открывать, взором обеспокоенным квартиру оглядывает, заранее за беспорядок себя проклинает. дверь входную открывает, стоит, да ждет, пока силуэт Илья в лифте показывается. а вот и он, нежданный так сказать, гость, проходит в своем дутом пуховике, с неизменно веселостью на лице. глазами зыркает, встречается с черными омутами владовскими, улыбается еще сильнее, чем сердце Череватого трепетать заставляет.

— больной, чего ж вы не в кровати? — смеется, гавнюк, лыбу еще давит, как не стыдно.

— да ти шо указываешь мне тута? — Череватый руки вскидывает, гостя вперед пропуская, сам дверь закрывает сначала одну, потом и вторую.

— ой, ну и беспорядок тут у тебя.. — Ларионов брезгающим взглядом эту берлогу осматривает, ботинки новомодные с себя скидывает, а после и куртку стягивает, оставив пакет на тумбочке какой-то, вроде бы для обуви, — куда повесить можно, а, Влад?

— да давай сюдым, — мужчина куртку в руки берет, вешает на крючок рядом со своим пальто, — проходите, гости дорогие, хлеба соли не будет, зажралися кажися слишком.

— типичный Влад, — Илья вздыхает, направляется сам не пойми куда, только потом решает спросить, где ванну ему найти, — а руки где помыть можно?

— ниче се чистюля нашолося, — Череватый улыбается криво, ведет Илью в ванну, а сам в гостиную шлепает.

— ты ложись, я сейчас подойду, а то видок слишком неважный, — из ванны Ларионов кричит, руки на совесть моет, полотенцем вытирает, а после за пакетом идет в прихожую.

Влад на диван садится, краем глаза взгляд Анатолия замечает, шикает на него тихо, чтобы опять гостя его на пугал, а то Илья, кажись, сбежит сразу, поймет, что не нормально это все, что не разок померещилось.

— так, ложись быстро, и это, температуру померяй, — Ларионов на кухню смотрит, совмещенную с гостиной, чайник выискивая.

находит, идет, ставит его, будто у себя дома, предварительно воду набрав. пакет на столешницу ставит, слившись владовское «37,8», таблетки жаропонижающего ищет в пакете с аптечным крестом, а после и воды в чашку помытую единственную наливает, идет к чернокнижнику, на корточки перед ним садится.

— на вот, выпей, температуру как рукой снимет, — улыбается, только вот глазами, а не губами.

— бе, — Череватый морщиться, ведь таблетка на языке горький вкус оставляет, — а сладенького чего нибудь прикупить не судьба шо ли было? ну, с хлубникой там какой-то.

— с хлубникой какой-то, как ты говоришь, — он чуть ли не рассыпается на маленькие смешинки, — для детей маленьких, а никак не для тебя, — Илья как-то сочувственно смотрит, — ты ел сегодня?

— неа, не думал даже, — замечает Череватого, наконец-то оправившись от противного привкуса после таблетки.

— значит не зря я поесть из дома захватил, — он встает, уходит обратно на кухню, роется в пакете, от чего тот противно шебуршит, достает оттуда како желтенький контейнер.

с микроволновкой управляется без помощи Влада, правда, будто бы он тут все время жил вместе с ними. телевизор шумит на фоне, потом и микроволновая печь противно пищать начинает, Ларионов вилки искать начинает, и что-то сверхъестественное ему подсказывает, хотя, чего тут необычного, Толя это. Ларионов вздыхает, смотрит в окно, за которым снежинки падать начинают, сразу музыка из кинофильмов всяких новогодних играть в голове начинает, Илья одной рукой прядь выбившихся из мелкого пучка волос. он садится на диван рядом с Владом, протягивает ему контейнер с картофельным пюре вперемешку с гуляшом, улыбается, тихо молвит: «кушать подано». Череватый первую ложку, ой, то есть вилку пробует, и у него голову кружит от того, насколько же это вкусно. только он думал доставку какого-то сраного фастфуда заказать, но это на ноль лучше. еда, которая в детство отправляет, заставляет пустоту в душе наконец-то рассеяться, впустить хоть парочку эмоций. он мычит, вилку за вилкой в рот отправляя, глазами блестя. Ларионов довольный такой сидит, вот как Влад его стрепню поедает, аж слюнки у самого течь начинают.

— Илюшкнька, — еще ложка пюрешки в рот попадает, — ммм..это, просто блять ахренительно! — он доедает все до последней капли.

— рад стараться, — его от улыбок распирает, словно солнышко сейчас сияет, — так, ладно, поел — молодец! ложись пока что, вздремни, а я пока тут у тебя приберусь чутка, окей?

— зачем сие надобно, а? — Владислав удивленно на него смотрит, пришел, накормил, еще и убраться собирается, а х у е т ь, — я ж сам, ты это, лучше посиди, отдохни, я и так обязан тебе многим..

— слушай, лежи и выздоравливай, я помогу, Влад, мне не сложно, — Ларионов улыбается нежно слишком, опять сердце череватовское удар пропускает.

— ладно, если настаиваешь, но я те должен буду, — Череватый смеется приглушенно, ложится все же под взглядом чужим, — но нехорошо ж так, нехорошо отнюдь..

— да успокойся, лежи и отдыхай, глупый, — Ларионов последней улыбкой награждает, словно солнце перед тем, как за тучку спрятаться, а сам в ванну уходит, видать, швабру искать.

Череватый вновь медведя обнимет, не понимая Ларионова совсем. какая ему выгода от того, что вот он ему поможет? уборка, вроде как, радости особо не доставляет, да и ехать через весь город, чтобы Череватому помочь..странно, обычно люди такого не делали, ведь Влад сам справится, сам сдюжит…с вчерашним происшествием еще понятно, Илюшка человек добрый, кого угодно бы башкой в снегу валяться не оставил, но сегодня, не понятно, правда…Анатолий еще почему-то на спинке дивана сидит, жмурится, вид имеет какой-то слишком..довольный? но не такой, будто нагадил где-то, в просто счастливый что ли? ладно, сейчас лучше действительно вздремнуть, а то голова буквально раскалывается. глаза вскоре слипаются, и последнее, что он видит, перед тем, как совсем уж уснуть, он видит, что Ларионов с шваброй в руках по квартире ходит, полы до блеска выдраивая, стыдно становится ужасно, но сопротивляться ларионовской воле сил просто нет..