«дᴀжᴇ бᴇᴄы быʙᴀюᴛ бᴧᴀᴦоᴄᴋᴧонны»

«(не)уютно»
как там говорят? новый день дарит новые возможности? Владу вот он подарил два карих глаза, что пялятся в упор, мелкие каштановые волны и ровное лицо, застывшее в обеспокоенном обличи своем. а после и квартиру, но почему то не свою. она уютом пропитана, благовониями какими-то, да хер знает. долго до него доходит, че за юноша тут перед ним сидит и пялится, одетый в растянутую белую футболку, которая, между прочим, очень удобной ему кажется.

ну, и чаго? не узнаеша што ле?

Череватый и вправду понять не может, что за размытый силуэт перед ним на корточки уселся, одну руку на койку положив, где его самого примостили. пытаешься подняться — в голове жутко зудит да и постукивает. на тумбочке рядом с кроватью таблеток пачка лежит и стакан с водой граненный рядышком. под звон в ушах да колючие ощущение ноющих костей и затекшего тела, он присаживается наконец-то, на незнакомца смотрит, который слишком «знакомцем» оказывается. гнев ужаснейших охватывает, когда образы в голове сами собой рисуются. ах, черт, и слышно: «да-да, я», ебучий Илюшка Ларионов. вот щас он его нагнет, ну, просто, блять, шобы не повадно было. руки сами собой в кулаки собираются чугунные, а он все сидит да молчит, глазами своими прекрасными хлоп-хлоп. у Влада взгляд на этой картине задерживается чуть дольше, чем возможно полагается, и злость почему-то как рукой снимает.

— я вечером из магазина еду, смотрю — ты.. — тихо-тихо начал Ларионов, боясь спугнуть ту молчаливую идиллию, что между ними зародилась, — в сугробе головой валяешься, ну, я подумал, что нельзя так человека оставлять..

— ахахах… — грустно как-то смеется, видать, понимая хуевость ситуации еще разок, — ну спасиба те, Илюш, век тя помнить буду, никогда не забуду.

Ларионова почему-то в душу бьет это «Илюш», но вспоминая, что так Череватый звал его почти всегда, сердце выпрыгивать из грудой клетки все же не думает, могло бы это и раньше сделать. Влад сейчас выглядит просто ужасно: лицо бледное, почти белое, но с отблеском зеленого какого-то стремного оттенка, синяки под черными глазами улеглись буквально фиолетовые, да весь он помятый какой-то, слишком.

— эй, а чего кислый то такой, Влад? — улыбнуться старается, будто бы ужасный владовский вид от этого в разы лучше станет, — я понимаю, что праздник, после похмелья всякое разное бывает, но чтоб так…хорошо отпраздновал что ли, победитель?

слово «победитель» в голове ничем хорошим не отзывается. вчерашний готический зал в голову бьет. «я разделю победу с Олегом, он достоин». слезы на глазах, дрожь в руках, а рука с их именами сжата пальцами. куча камер, они по красной дорожке спускаются, пока вспышки глаза слепят. народ шумит, объяснений требуется. плачут, смеются, успокаивают. фу, блять, как всех много. уже который экстрасенс подходит с вопросом, как же так вышло, что два победителя? надоело объяснять, право слово. считает, что не достоин этого, что вновь по-крупному проебался, а все без умолку твердят, какой же он молодец и как его любят, да никто, блять, из них, его не любит. Череватый головой трясет, стараясь воспоминания прогнать поскорее, что в этот раз получается достаточно хорошо. рукой к таблеткам тянется, не горит желанием объясняться насчет вчерашнего, но кажется, что придется, ведь Илья слишком заинтересованными глазами смотрит. таблетку глотает, жмурится от горьковатого послевкусия на языке, водой быстро горло окатывает, висок потирая.

— буду краток, охай? — Череватый горло прочищает, смотрит прямо Ларионову в глаза, — цветы одного ублюдка досталися моей жене, она от меня ушла, я выпил и пошел гулятки по городишке, понятно те? — одним взглядом Илью отталкивает, ведь тот потихоньку отползать начинает, блеск нечеловечный в глазах собеседника заметив.

хе-хе, смотри-ка, напугалася мальчик то наш.

Ларионов колени к себе поджимает, поглядывая из коса на Влада, который вроде потихоньку от своего состояния трансового отходит, сидит молча, прислушиваясь к чему-то. Илья, конечно, всегда способностям Череватого дивился, но принимать то, что он вот так просто голоса чьи то слышит да меняется не для дела — было сложно.

— то есть.. — голос еле-еле услышать можно, Ларионову, откровенно сказать, страшно, вдруг эта бесовская сущ в обличии Влада в него вцепится прямо сейчас, горло пережмет, сонную артерию перекусывая, — вы с женой разошлись из-за меня?

— да если честно, то не знаю даже.. — в какой-то несвойственно-меланхоличной манере начинает Влад, пока Ларионов на прежнее место потихонечку возвращается, видать, выжидая продолжения, — и так бы сто процентов разошлися, наверное, а фотка эта с финала, видать, подтолкнула сделать ее все по-быстрому. — Влад судорожно сглатывает, заусенцы теребит злосчастно, кусая губы белесые.

— Влад, я… — Илья не знает, какие слова ему нужно подобрать, чтобы утешить ту боль, что так умело Череватый скрыть пытается, так еще и он, оказывается, во всем виноват, — я не хотел, чтобы так вышло..я не думал, правда..

— заткнися, а, и без твоих ути-пути хероовенько, знаешь ли, — тихо-тихо шепчет Череватый, привстав с кровати, — лады, спасибо те, шо приютил, как пакость подзаборную, я домой почапал, наверна..— пол будто из под ног уходит, пока он, шаг за шагом, к двери идет.

— эй, Влад.. — Илья его за руку охватывает, но быстро пальцы с чужой кожи убирает, обжигаясь, когда взгляд черных глаз на него направлен оказывается, — останься. ну, в смысле, чайка может налью тебе, поговорим, не чужие ведь люди, да..

— я тебе тута на кой черт сдался? — Череватый уже у входной двери стоит, выискивая на вешалке пальтишко свое старое, черное.

— я же вижу, что дома тебе будет только хуже. — кратко заключает Ларионов, вновь цепляясь за чужое запястье, словно за спасательный круг, — останься.

Влад правда не думает, что ему станет лучше здесь, с Ильей, с тем, кто в общем-то и стал причиной его недуга, но все равно остается, ну, просто чтобы от скуки да бесовского щебетания не сдохнуть. проходит на кухню маленькую, усаживается за стол, пока Ларионов у плиты возится, ставит чайник, а после садится напротив Влада. Череватый на Илью не смотрит, глазами холодильник сверлит с кучей магнитиков, приобретенных «на долгую память», среди них и фотки Ларионова с какими-то совершенно незнакомыми лицами, и фигурчатые магнитики-символы различных городов, которые иллюзионист посещал, всякая дребедень, которую в пятерках да магнитах давали за покупку на 500р. единственное, наверное, что Череватого привлекает — это их общее фото, которое Влад когда-то ненароком сделал и выложил в соц сеть. они там на камеру дурачаться, Влад улыбается во все тридцать два, пока Илья за ним стоит, рожки себе руками приделывая, словно у чертика. там даже дата подписана. Череватый взгляда смущенного не отводит, все пялится на этот магнит, пока сначала чайник в уши яростным свистом не стреляет, а потом и Илья его одергивает, ставя чашку с горячим чаем прямо перед ним, пододвигает еще заботливо так, тьфу ты.

— премнога благодарен, сударь, — смеется лишь пару секунд, а потом вновь уныние охватывает, как только их с Леной утро вспоминает: всегда они так сидели перед тем, как он или она по делам уйдут, девушка чай травяной в чайничке заваривала, по чашкам разливала, пододвигала напиток к Владу с теплой улыбкой, вот и Илья сейчас делает все то же самое, да черт, даже чай пахнет совершенно также, как тогда.

— Влад, ты чего застыл? — Ларионов наклоняется, от чего прядки каштановых волос на кофейные глаза лезут, раздваивая изображение.

— ой, ниче ниче, не вникай, — кружку к себе двигает, чутка отпивает, обжигаясь, шикая тихо, — блядство.

Ларионов смеется почему-то, смотрит умиленно как-то. то есть, Владу больно, а он смеется? вот ведь нахал. сам на свое место усаживается, тоже чай пробует, но не обжигается, видать, владовской очереди поржать над тем, какой же Илья лох, не будет, по крайней мере сейчас. сидят в абсолютной тишине, которая на Череватого давит с ужасной силой. он так устал от нее. жрать в тишине устал, спать, да жить он блять уже устал без всех и всего.

— раз уж оставил меня тута, скажи хоть словцо, а то сидит, как истукан, — мужчина ложкой чай перемешивает, в очередной раз стеночки кружки задевая, от чего те бренчат препротивно.

— да я..не знаю даже, чтобы тебе сказать такого.. — Ларионов мешкает, сербает чаем, до сих пор не понимая, чем он смог бы утешить Влада, — слушай, а с Леной вы разошлись, да…но а с Левой то что?

Владислав тяжело вздыхает, щетину ощупывая, пытаясь выглядеть не таким нервным и сбитым с толку, каковым является. ну, Череватый, он всегда такой, он «кажется», а не «есть».

— да что Лева, ничего.. — воздух ртом хватает, — Ленка говорит, что я ужасный отец для нашего сына, что я ничего для не делаю, что он ночами просыпается только из-за меня и моего… — он замолкает, дает Илье самому додумать продолжение.

— беса? — как-то чуть отстраненно, а может и напуганно, — Влад, мне так жаль, но ты ведь в этом не виноват, правда..

ты че? мы тока с женщиной расстались, а ты уже подлизываешься?

— ой да заткнися, на нервы давите, — шипит Череватый, отхлебывая еще чаю.

— просто, я сам в такой ситуации был.. — Ларионов правда думает, что если поделиться горем с друг другом станет хотя бы чуточку, но легче, — незадолго до съемок Оля заявила, что я никудышный отец для нашей дочери, подала на развод, с дочерью видеться запретила..я, знаешь, сначала, прямо как ты был разбит, а потом понял, что так даже лучше. наша жизнь с ней особо счастливой не была, она слишком много требовала, а я просто хотел плыть по течению, наслаждаться каждым моментом, а не предугадывать его, как она делала с самого начала наших отношений. дочь тоже счастлива не была наблюдать, как день за днем мы ругаемся. я не отрицаю, что любил их, просто это были отношения, которым не суждено было продолжаться..— он руку на ладонь Влада кладет, а чернокнижника пробирает дрожью для него не естественной, — я про то говорю, что пройдет оно, что боль со временем утихнет, и возможно, так ведь даже лучше… — касание обрывается, ведь Влад руку из под чужой выдергивает, со своей второй в замок сплетая.

— возможно, ты прав, но.. — взгляд в чашку опускает, находит отражение свое размытое, — но я слишком люблю их, понимаешь? — взгляд на Ларионова краткий бросает, а затем за окно, — мы ругалися и до этого, да, но никогда так, как щас не вздорили. какой же я мудила, блять, знал же, что ниче с бесом не спорится, шо ничегошеньки не получится, не сиделося себе дома спокойненько, решил ей жизнь испохабить.

Илья молчит, пока на лице буря эмоций проходится от незнанья, чтобы такого Владу сказать, чтоб он хотя бы себя оскорблять перестал. пусть на него срывается, сколько душе угодно, он не против, правда, лишь бы ему хорошо было. бес за владовской спиной хихикает, мысли чужие читая, на своего не поглядывая, лишь на Ларионова глазенки направляя.

ти шо такой самоотверженный? а если ему забить до смерти надобно, шоб успокоиться?

Ларионова в дрожь краткую бросает, когда он голос чей-то сиплый слышит, такой еще скрипучий, будто мелом по доске провели неудачно, голос непохожий на владов совершенно. только через пару минут доходит, что в квартире то они вовсе не вдвоем, что сущ Череватого от него ни на секунду не отходит, никогда в покое не оставляет, но ранее Илье голоса этого слышать не доводилось, лишь люди с испытания говорили, что вот мол послышалось им что-то, но хоть иллюзионист и поражался Владу, в слова о том, что люди словечки бесовские слышат — не верил.

да шо ты мелишь? не верит он, хе-хе. отвечай на вопрос поставленный, че молчим то?

«если надобно, то пусть забьет, я на все согласен, правда» — в мыслях у себя проговаривает, пока Череватый окно взглядом сверлит.

ебать-копать, ну нихуяшеньки женишок нашелося! честно говори, нравитца?

«тебе то дело какое? ты вон, силы из него черпаешь, тоже нравится?» — чеканит Ларионов, что буквы в голове загораются, сменяясь одна другой, но из ступора этого виновник их диалога с Анатолием вырывает.

— внимания на него не обращай, чепухи всякой мелит, — голос Владислава отрезвляет, заставляет в холодную воду с голой окунуться, — а про то, шо устал от него ты не чеши..

— но устал ведь, вижу! — Ларионов глазами обеспокоенными зыркает, видит, как Влад ответа избежать пытается, как глаза его бегают по комнате, в поисках, куда бы спрятаться, — Влад, в этом же нет ничего такого, все мы устаем, а с таким на шее — точно устанешь.

Череватому на мгновенье кажется, что вот он, человек, который его понимает. буквально все смотрели на него и думали, что уставать для такого человека, как он, просто-напросто неестественно. многие так вообще думать не желали о том, что бесяка череватовская силу жрет не по-детски. да конечно, все ж так просто, ты его просто водочкой кормишь, а он тебя не трогает, ага, блять, разбежалися! жрет все от корки до корки, косточки обгладывает ежедневно, душу пустой оставляет каждый вечер, лежишь, пытаешься что-то хорошее встроить, чтобы уснуть наконец, а в душе это «хорошее» ничем хорошим не откликается.

— Илюшка, ты просто не лезь, ладушки? — и вот, опять отговорки, понять, что его насквозь видят то понял, а раскрыться — это уже совсем другое.

— но.. — и в ответ ему вторит «никаких но».

Ларионов ненадолго замолкает, просто не знает, что сказать. видит, как не легко Череватому, чувствует, как его изнутри пожирают, но ничего сделать с этим не может. знаете, что является самым ужасным в человеческой жизни? так вот я вам скажу: смотреть на то, как любимый человек страдает, а ты не в силах ему помочь. вот и Илья сейчас сидит, смотрит и бездействует.

— чего замолк, а? наскучила компания моя? — смеется хрипло, — Илюшенька, у тя есть че покурить можна, а?— Влад кольцо на пальце теребит, умоляюще на Ларионова смотрит.

— нет, я бросил, что и тебе советую. — как-то слишком тихо Илья отвечает.

они разговаривают, кажись, до позднего вечера. Влад каждый раз ловит себя на их какой-то душевной близости, скрытой , но трепетной связи, но все равно, пока Ларионов бросает в их диалог самые откровенные вещи, которые, вроде как, говорят только самым близким, Череватый обжигается, не находя в себе сил ответить то, что думает на самом деле о той или иной ситуации. а Толя только и делает, что смеется, дивясь этой ничтожности, ладно, так и быть, замкнутости Влада. небо черной дымкой покрывает, когда чернокнижник наконец-то пальто накидывает, неумело протянутую руку пожимает, и смотрит как-то совсем неловко, благодаря за все, что для него сделано было.

— тебе это, спасибо что ле, ну, шо не оставил на улице, а то меня б потом загребли.. — первый раз Илья на череватовском лице не оскал, не маску фальшивой веселости видит, а настоящую улыбку, благодарную такую.

— да божечки, не за что, думаешь, я бы тебя оставить смог? — Илья смеется так, что невольно улыбка еще больше по лицу расползается, а в груди как-то тесно становится от одного лишь взгляда, — слушай, ты, если совсем от горя помирать вздумаешь, набери меня, окей? номер у тебя мой есть.. — почему-то именно сейчас Ларионов чувствует себя школьником, который впервые в любви признается: ладошки у него потеют, а тело легкой совершенно дрожью обдает.

— учту, учту, — с улыбкой, правда чуть угасшей, отвечает Череватый, за порог удаляясь, смотря, как Ларионов ему машет, улыбаясь, а затем квартиру за ним закрывает.

дверь хлопает, а он этаж за этажом вниз спускается, руки в карманы засовывая, голову склоняя, проверяя, не появились ли злополучные сигареты в его карманах, где абсолютно все сыскать можно.

видал, влюбился, как дитя твой Илюшка!

— да с чего ты взял то, умник? — Череватый на улицу выходит, оглядывается, видит в окне седьмого этажа силуэт знакомый, машущий на прощанье.

гляди-ка, проводы тя устроил даже.

— но не значить же это, шо влюбился! — Владислав банку из под энергетика пинает, что ему под ноги попалась, — знаешь шо, не чеши мне тут всякой ерунды.

как знаешь, Владушка, как знаешь, а мои слова потом все равно вспомнятся.

до дома он добирается на старой маршрутке, где воняет перегаром вперемешку с потом, где из музыкального сопровождения только охи-вохи-вздохи бабок, в косынки обвязанных. у Череватого в голове портрет Лены детально рисуется, как она, совсем уже уставшая из их «гнездышка» убегает, а потом почему-то уверенный ларионовский стан перед глазами с этой его до боли в груди теплой улыбкой. и честно, даже не знаешь, куда вернуться больше охота: в квартиру с женой общую, где холодным взглядом прожигает женщина, за гладильной доской стоящая, или в трешку на восьмом этаже новостройки, где чем-то на удивление незнакомым, но при этом родным пахнет. где по словам Анатолия любимый ведущий уже дожидается, сидит в гостиной, каналами щелкая, не замечая, что картинка меняется, ведь взгляд на экран телефона устремлен, лишь бы входящий не пропустить от самого желанного номера в мире.

дома погром вчерашний встречает, блевотиной воняет, а еще безисходностью и никчемностью существования. ботинки грязные скидывает, пальто на тумбочке у входа оставляет, даже на крючок не вешая, идет прямиком в спальню с одним единственным желанием: зайти и Лену там увидеть, упасть рядом с ней, сжать в объятиях и никогда не отпускать. но все совершенно иначе происходит: заходит, ничерта не обнаруживая, только смешок чужой слышит, из комнаты выходит, решая, что лучше уж он в гостиной поспит, чем в постели, пропитанной сладкими духами (бывшей) жены. на кухню проходит, сигареты находит в верхнем ящичке, а после и зажигалку из кармана выуживает. сигарета тлеет также быстро, как и жизнь его счастливая, беззаботная. одна, вторая, третья — окурки в окно падают, шипят, когда о снег ударяются. Череватый на диван плюхается, пледом с голой накрывается, надеясь, что просто-напросто исчезнет сейчас в неизвестный ему мир, где только он и его бесконечная вина перед совершенно разными людьми. уснуть долго не выходит, мысли без устали в голове копошатся, не дают ни секунды, чтобы передохнуть. даже под двумя одеялами холодно становится, останется только баклажку с кипятком притащить, да об нее ледяные ноги греть. градусник под мышку сует, обнаруживает «38,6» через несколько минут. тащиться за жаропонижающим ужасно лень, поэтому он так и не сдвинувшись с места, лежит да страдает, набирая в очередной раз номер Елены, которая его заблокировала день назад, но Череватому, если честно, откровенно плевать на этот маленький нюанс.