«дᴀжᴇ бᴇᴄы быʙᴀюᴛ бᴧᴀᴦоᴄᴋᴧонны»

примечания: сразу скажу, что буду ужасно рада отзывам и вообще любым откликам! также жду всех в своем вк: @chuchenika сидеть вот так перед человеком, который был тебе самым близким несколько лет подряд — отвратно настолько, что хочется упасть на колени и как в первый раз расцеловывать руки, умоляя о великодушном прощении. но увы, нет. бес шепчет на ухо про то, какой же он урод, а ему лишь бы голос истошный заткнуть, который с каждой секундой больше гадостей шепчет, уши словечками обжигая.

— ты, — девушка с растрепанными волосами смотрит прямо на мужчину, сидящего напротив нее на старенькой покосившейся табуретке, — да ты просто блять, мало того, что бесноватый, так еще и..

слова ударяются о реальность, разбивая ее на мелкие осколки, в голове противно пульсирует, кажется, что сейчас глаза из орбит повыкатываются и упадут прямо перед ним, бегая зрачками по комнате, ставшей за несколько миллисекунд слишком душной и маленькой. девушка, рыская в своем телефоне, молчит лишь пару секунд, видать, дает время, чтобы придумать оправдание. а его придумывать не хочется, блять, слишком заебался уже.

— знаешь, мать моя мне говорила, что зятек не удался, что не с бесом ты на короткой ноге, нифига, что с башкой у тебя просто херово все, — она выдыхает, просто старается сдержать то ли горючие слезы, то ли рвотный рефлекс пресечь на корню, — но то, что ты еще и пидор, ну, я правда блять не ожидала!

она затихает, замахиваясь рукой, и он думает, что сейчас пощечина по бледной щеке прилетит, но нет, перед почерневшими глазами экран новенького мобильника оказывается. фото то какое незамысловатое, сделанное всего-то пару часов назад. он готов волосы на себе рвать, но ощупав короткостриженную макушку понимает, что драть тут нечего. ну, да, на снимке он, да и не один, класс, нахера Елена вообще туда полезла.

— что это? — девушка напирает, тонкими пальцами вцепляется в ворот пиджака, притягивая бездушную плоть ближе к себе, — круто обжиматься со столичным то пидорком, да? — у Владислава слишком громко шестеренки в голове крутятся, вертятся, а хватка с ткани на горло перемещается, — любимый муженек, с победой, миленький, бла-бла-бла, — характерный жест рукой показывает, телефон в карман сует, не желая более видеть шикарнейшего творения фотографов, — а самому Илюшка Ларионов цветочки дарит! — она хватку ослабляет, уходит ненадолго.

чᴇᴦо ж ᴛы, ʍужᴇнᴇᴋ, хᴇᴩоʙый оᴋᴀзᴀᴧᴄя?

кажись, нервы скоро лопнут, взрываясь мелкими фейерверками по всему ослабшему телу. ему и так мягко сказать супер хуево, а тут еще и он. спасибо тебе Толенька, блять, век тя помнить буду, никогда не забуду, поступок твой век ценить стану.

хехехе, думал, что вот так просто договорчик
разорвешь, Владушка?

бесовские руки-крюки кадыка касаются, водя по нему когтистыми лапами. смахнуть их хочется, но не выходит, шею будто царапают, оставляя кровавые дорожки, текущие на руку. но на побледневших ладонях никакой крови нет. как же заебло. устал уже, отдыха хочется, покоя душевного. куда не посмотришь — везде за тобой следят, а красные глазенки все бегают по тебе, раздевая будто, оголяя тело, от чего мурашки постоянно по коже бегают.

раз захотелось отомстить — теперь в
очередной раз ты пострадай, милок.

хочется процедить ответ язвительный, но язык не поворачивается. в комнату вновь она влетает, бесовские лапы наконец шею из хватки выпускают, а силуэт в воздухе размывается, блеснув глазами на прощанье. перед Череватым вновь букет, который, между прочим, на фотке блистал во всей красе.

— то есть ты, мразь такая, букетик любовника своего решил мне втюхать? типо хороший такой, цветочков жене купил? — голос надламывается, но она этого будто замечать не хочет, кричит так, что в ушах кровь бурлит, — а на самом деле тебе этот твой милочек веник этот подарил, а ты блять решил все подозрения мои этой херней дешманской прикрыть? — цветы показательно на пол падают, и она, не помня себя от ярости, топчется по розам, босые ноги в кровь царапая.

— голубушка, чего уж ты делаешь? — Владислав встает, Лену за руки хватает, но она легонько отталкивает его, ощущение, правда, будто бы удар в разы сильнее становится.

— ах так, да, конечно, голубчик мой, — тихо шикая от боли, она подходит так, что шаг за шагом сдавать назад приходится, — а ты понимаешь, что у меня из-за тебя, подонка такого, ребенок ночами в кроватке встает, тычет в стену, и нет бы кричал, молчит он, я стою блять, лелею, спрашиваю что ж Левушку нашего потревожило, а он даже не пикнет. папка видать со своими бесами постарался!

ну а ты че хотела? думала, что блять, любовь от всего спасает, ахах,
может, но не от меня же!

— заткнися, падла, — вякает Череватый на сущность бесовскую, а жена видать, удар на себя принимает, рожу такую корчит, что Влад прыскает, но маска разочарования впивается в лицо слишком быстро, и отходить, уж точно, не хочет.

— я еще и падла, ах, нет, точно, ты ж своим дружком разговариваешь! не надоело? — она на пару секунд замолкает, а затем новой волной девушку накрывает, — а мне вот надоело. постоянное: «Лена, убери! Лена, принеси! Лена, там Лева проснулся!», и это «Лена» блять не кончается! на мне все, ты понимаешь? стирка, глажка, посуда, сыночка наш, которому с отцом слишком уж не повезло, — Лена идет в сторону шкафчика, где посуда у них мытая хранится, Влад, на жопе поворачиваясь, вновь смотрит на нее глазами.

Череватому кажется, что сейчас все эти блюдечки и чашечки на пол полетят, разлетаясь на мелкие осколочки, в принципе также, как и их семейная жизнь, ведь Лена решает пожалеть денег, поэтому вместо шкафчика открывает окно, а после кольцо обручальное на пальце крутит, пытаясь снять, но это знаете, всегда так с вещами, которые долго носишь, а если быть точнее, то лет пять. они, как родные становятся, частью тебя буквально. спустя минут пять таких попыток золотое колечко с мелким камушком в середке все же в ее руках э оказывается, а у Влада дыхание в горле комом встает, не вдохнуть, не выдохнуть, пока глаза, словно черные бусинки, глядят на утонченную ручку.

— упс, упало! — кольцо в открытое окно падает, а она руками разводит с меланхоличными глазами и истерической улыбкой на лице, — а оно само!

Лена смеется, а может и не она вовсе, бес в голове просто. противно так, будто бы на адском костре сжигает. Череватый себя разбитым чувствует, буквально на кусочки поломанным, которые склеить уже никак не выйдет, да даже если приловчиться, то трещины то все равно останутся. какой же он козел, мог бы просто букета не принимать, хоть как-то семейное положение улучшил. пока мысли в голове шебуршатся в перемешку с язвительным хихиканьем, да оскорблениями едкими, девушка уже в их комнату убегает, а у Череватого ноги будто ватные, под весом тела подкашиваются, не желая вести его в спальню. он себя пересилить пытается, за дверные косяки хватается, бухого себе напоминает, пока рукой о стеночки опирается, чтоб до комнаты доковылять. в голову сразу образ бьет, а точнее его батька пьяный, так же у стенки шарящий, ремень со штанов стягивающий, его ласково по имени зовущий. сразу тошно становится, что выворачивает на пол, Влад сглатывает вкус блевотный, доходя все же до комнаты, избавляясь наконец от образов в голове. даже Толя ненадолго замолкает, видать, понимает, что ему и так щас херово очень, даже без его помощи.

в комнате Череватая вещи дрожащими руками в сумку сует наспех, совершенно без разбора, но четко так выходит, что владовские вещи в сумку не залетают, наоборот, на пол падают. Череватый в дверях стоит, не зная, что бы сказать такого, чтоб она успокоилась хотя бы на пару секунд, чтоб он хотя бы пару слов вымолвил, сказал, что не так Лена все поняла, но увы и ах, второго шанса, который уже миллионным будет, не найти ни в каком углу этой квартиры. удивительно еще, как от их криков Лева не проснулся.

Череватого в плечо толкают, сумкой задевая, он только рот открыть успевает, как девушка в детскую влетает, сына на ручки берет, в плед укутывая, а затем в прихожке на тумбочке шарит, ключи от машины, видать, ищет. у Влада в голове цитата какого-то умника яркими буквами горит: «я всегда теряю то, что не хочу терять. видимо, такова моя судьба..».

хехехе, за то меня никогда не потеряешь.

препротивный голос вновь о себе знать дает, но Череватый его уверенно игнорирует, пальцы заламывая, губы зубами расчерчивая, от чего те побаливать начинают. последнее, что он видит в своей жизни — жена сумку на плечо накидывает, вещами переполненную, быстро ноги в ботинки сует, ключи от тачки в зубах держит, а второй рукой плачущего ребенка приголубливает, который на него какой-то взгляд не по-детски осуждающий бросает. а следующее — их фигура, исчезающая в тьме подъездного коридора, пару слов: «поживем пока у мамы, да, Львенок?», и громкий хлопок двери. он кричит истошно от всего совершенно: боли, безисходности, своего же долбоебизма, ебучести случая. рука с опорной стены соскальзывает и тело на колени приземляется перед входной дверью. Череватый, совершенно про честь и достоинство забыв, ползет на кухню к морозилке, выискивая там водку, для беса припасенную.

а мне рюмку отольешь? аль один пить надумал?

— заткнися, довольно тебе, бляди такой, — и быстро крышечка с бутылки соскальзывает, губы искусные к горлышку припадают, глотать жадно начинают, что аж кадык в немыслимом танце пляшет.

ну, ладно уж, чем бы дитя не тешилось — только бы не вешалось.

хочется что-то на цитатку бесовскую ответить, но в голове вновь образы рисуются, будто в прошлое с головой окунают, заставляя в чувствах захлебываться, барахтаться, чтоб выбраться. перед глазами день тот, когда на отцовском ремне в сарае повис, надеясь, что сдохнет наконец, что батяня увидит, че сотворил с любимым сынишкой, но нихуяшеньки тогда не вышло, ведь вот он, Владько, перед унитазом в обнимку сидит, выплевывая весь яд, который на стенках горла собирается, кожу разъедая с бешенной скоростью. вся мерзость сейчас его покидает, но это ненадолго, тут уж точно, ведь завтра он проснется один, потому что женушка, то есть, бывшая жена его к маме уехала, только вот не на пару дней, а теперь, кажись, навсегда. ну а че он хотел, правда? с бесякой разок связался, пожинай плоды. ох, как кровушка детская мести грязной желала, получила, блять, как миленькая.

в руках склянка с коньяком какая-то, а на губах смех бесовской, на лице улыбка уж точно не своя, больше на оскал похожая, по всей роже разливающаяся, клыками не по-человечьи поблескивая. дверь из квартиры на распашку, холодный воздух в лицо, обжигая и чуточку пощипывая. ничтожеством себя чувствует, когда ноги в снежную пучину ныряют, не желая высвобождаться из капкана. знаете, чувство такое охватывает, что словами не описать. хочется сейчас позвонить кому-то, сказать фразу простую: «выходи, пожалуйста, я хочу вместе до дома дойти». а сам-то знает, что и звонить ему некому и дома более не имеется. лишь четыре стены, ограничивающие свободу, заставляющие метаться, ничего перед собой не разбирая, словно под веществами едкими.

в смысле не с кем пойтися тебе? а я на что?

Влад в ответ шипит, горькую жижу глотая вместе с язвой, желающей с языка сорваться. перед глазами плывет все, а в голове будто иголочки бегают, покалывая, что есть силы. он даже не замечает, как ноги, еле перебираясь, тащат его к дороге. цветов глаза не различают, мужчина развязным шагом по размытой зебре переходит, но увы, на красный. кажись, щас на капоте у мужичка этого щекастого прокатится, который сто процентов знатно любовницу вытрахав, домой едет с тортом на пассажирском сидении, скрасить ожидания жены решил, видимо. мужик на Влада злобными глазами зыркает, трехэтажным матом кроет, а черноглазый лишь улыбается широко в ответ. Толик оскорбления с чужих уст слизывает, молвит прямо Череватому на ушко:

ебланище, говорит, суицидник-недоебка, козел безрогий, ох, дядько, че то ты
борщу дал, последнее, будто про меня, козлина сам ты, а рожки имеются, да..

смеется истошно, хохочет, насквозь прожигая, но лапой когтистой все же с дороги утаскивает, на оградку какую-то каменную усесться предлагает. Череватый послушно идет, сглатывая коньяк, жмурясь от вкуса не столь приятного, сколько кровь будоражащего. на оградку садится, ноги через нее опрокидывая, болтая ими над заледеневшей водой. хуй знает скок тут живет, а че за речушка — не ебет, ой, простите великодушно, не ведает. камушки рядом лежащие подбирает, закидывая на ледяной покров. прыгнуть туда хочется, башкой лед пробивая, да ебло в кровище разодрав, но вновь эта чертова сущака хватается, удерживает.

— конечно, блять, жратушки то хочется, а кормить никто не будет тварь эдакую.— щетину рукой ощупывая, себе под нос бурчит.

не в жратве дело, Владушка. пожрать каждый дурак даст, а ты..

холодном обдает, только вот не тем, что под ребра лезет, косточки перебирая, замораживая по очереди, нет, могильным холодком, который в нос бьет, накрывая с голой.

нравишься мне, вота как.

Череватый зубами стучит, кажись, польку аль полонез отстукивая. ему с такими-то талантами не на битву надо, а в большой театр, дирижером стоять, палкой в воздухе круги описывать. ну а че? хоть платить будут. хотя, не возьмет его никто, не тот контингент. взгляд иступлен, ручонки изодраны, губы своими же острыми зубами расчерчены получше любой тетрадки по геометрии, с которой, между прочим, дела обстояли также хуево, как сейчас личная жизнь. ногами в воздухе болтает, а в мыслях почему-то ларионовский образ рисуется: волосы его уложенные, пиджачок блестящий, дорогой небось. удивительный человек, на самом деле, ненавязчивый такой. взял, цветы вручил, сказал, что мол не по традициям это, но захотелось, а Череатый улыбку тупую вытаращил да принял букетик, мало того, женушке потом вручил, проебался по-крупному, че сказать.

ебать сладки думы, может, все же, права женушка? упустил я че то из виду?

— ты про че базаришь то, а? — еще глоток алкоголя хлебает, а затем склянка на лед летит, пируэты выписывая, на мелкие кусочки ажурные бьется под тихое хмыкание.

ну, то, че ты не проста бесноватый, а жополиз к тому же…хехехе.

— да ты умом тронулся? — вопит Череватый, пока бес в голове образы пошлые рисует не абы с кем, а с Ильей этим, — прекращай, и без тебя тошно.

Владушка, у нас ум то один на двоих..

— да не пиздите, барин, не пиздите, у вас своего ума навалом, че те за мой цепляться? — отвечает ненавязчиво, буднично даже что ли.

эдакий какой, все то он знает, подлец.

— с опытом все приходит. — даже черту понятно, что на разговор сейчас он не настроен.

по карманам старенького пальто шарится, сигареты дешевые ищет руками подрагивающими. а собеседничек сидит, да смотрит себе в удовольствие. ну и попался ему милок конечно, да.. а милок этот наконец-то сигарету из мятой коробочки выуживает, губами прикусывая, зажигалку поднося, огоньком мелким поджигает. горло никотин сушняком охватывает, а дымок характерный из открытых губ вместе с паром вылетает. вот как все обернулось, хуево, тут и говорить не о чем.

а всегда оно так было. детство — пора особая. знаете, многие могут взять, сесть, да и начать щебетать о том, как в детстве у бабушки пирожки из под бока воровали недопеченные, как в жмурки с друзьями бегали, как на велике по деревне катались, да коленки в кровь били, смеясь и прикладывая листы темно-зеленого подорожника. могли рассказать про первую дружбу, трепетную такую, где все секреты, как на ладони, где нет ограничений, где есть только вы и ваш отдельный мирок. рассказали бы, как с одноклассниками ответы из тетрадок выдирали, норовя списать, как на уроках конфеты ели, глотали, когда учителя палили. детство, наполненное смехом, заботой, кучей подарков, а главное родительской любовью. у Влада не так все было. скажи слово «детство» — он поморщится, как огурец не первой свежести, сплюнет на пол, развернется и деру даст. почему? да потому, что детства, блять, не было. в домишке перегаром да табаком воняло постоянно, ах, да, еще и блевотой, которая, кажись, уже не вымывалась просто с половиц. рожа отца вечно недовольная, руки его черствые, тянущуися от ремня к бутылке и наоборот. мать с взглядом вечно таким одиноким, жалостливым, умоляющим о помощи. сестра ничуть не лучше выглядящая, следы от побоев тоналкой, что и так на последнем из издыхании из тюбика вылазит, замазывает, лишь бы в школе так называемые «best friend» не затравили. приходишь со школы, портфель в уголок кинешь тихонько, но и то громко, ведь из зала бухое «Владь» слышится. думаешь, что может лучше в школу обратно, чем под тяжелую руку, но и там не услада. куча пальцев, тыкающих в тебя, куча мелочи, что высмеивает любое действие. из друзей — бес в голове, которого на кладбище умолял о помощи, который голову кружит получше алкоголя папкиного. ну, то бишь, детства у Чреватого не было.

че там дальше по плану идет? юность? ах, да, чудеснейшая пора: сдача всех экзаменов, желанная профессия, истинная любовь, свиданки, тусовки, свадьба в итоге..а у Влада вроде и нихуево получаться стало. про учебу умолчим, а вот с любовью неплохо вышло так: на сайте знакомств девушку симпатичную встретил, пообщались, повстречались, поженились, а вот и все тебе, Владько, думал, что по судьбе, а нихуяшеньки, Толька, как ты его величать вздумал — против. вроде и сыночка родился, и популярность пришла из-за этой битвы шарлатанов, да вот к разладу все равно мелкими шажочками топал. тут не то сказал, тут сделал не то, а тут — цветы не те, да и дело с концом, миленький.

всю жизнь надеешься не как отец стать, а че из этого выходит? валяешься башкой в снегу, закиданном окурками. бутылку водки выдул, потом коньячком закидался. лежишь на снегу вроде холодном, а ниче не чувствуешь, пока ебучая пустота твое тело оковами сковывает. в небо черненькими глазенками смотришь, пересчитывая редкие звезды, со счета сбиваясь на цифре третьей где-то, будто бы с овцами то же самое было бы. глаза слипаться потихонечку начинают, все же час поздний, как никак. не замечает, как его по щекам ладонями теплыми шлепают, как хватают, сгребая в охапку, дотаскивая, с божьей, помощью до тачки, на заднее сидение лакированно-черной бэхи укладывают, везут куда-то, но щас ему не узнать куда именно, ведь дрема разум затуманивает, рассудка лишая, погружает в свои миры грез и фантазий. хоть где-то Влад не проебется. наверное.