Формула разбитых сердец // Арвид

Он уехал вчера вечером.

Мы стояли у входа в отель, и он обнял меня. Впервые. Просто обнял, как человека, которого не хочется отпускать. От него пахло кофе и чем-то мужским, надёжным. Я закрыла глаза и представила, что этот момент никогда не кончится.

Но он кончился.

— Я вернусь, — сказал он. — Через месяц. Будет этап в Абу-Даби, потом перелёт, но я приеду.

— Ты обещаешь? — спросила я, и голос дрожал.

— Обещаю, — он улыбнулся. — Ты же знаешь, гонщики не нарушают обещаний.

Я знала, что он врёт. Не специально. Просто он не может обещать, потому что его жизнь — это график, контракты, обязательства. Он не принадлежит себе. Он принадлежит команде, спонсорам, миллионам фанатов. А я — просто девушка, которая встретилась ему под дождём.

Я смотрела, как его машина исчезает за поворотом, и чувствовала, как что-то внутри меня начинает трещать. Та маленькая трещина, которую я заклеила надеждой, снова раскрывалась.

Первый день без него прошёл нормально. Я сидела на парах, писала конспекты, улыбалась Лене в столовой. Второй день — хуже. Я начала ждать его сообщений. Он писал, но редко. «Тренировка», «Гонка», «Устал». Нормальные слова, но они казались холодными. Или это я стала холодной?

Третий день. Я проснулась в четыре утра, как раньше. Сердце колотилось, в голове шум. Я лежала и смотрела в потолок, считала трещины. Их не было. Гладкий, белый, чужой потолок. И мне стало страшно от этой гладкости. В ней не было ничего, что могло бы меня удержать.

Четвёртый день. Я снова купила «Burn». Стояла у ларька, смотрела на цветные банки, и рука сама потянулась. Я выпила её на скамейке в парке. Чувствовала, как сердце начинает биться быстрее, как внутри разливается искусственная бодрость. Но через час пришла тоска. Такая, знакомая до боли. Она окутала меня, как одеяло, и я поняла — я снова падаю.

Пятый день. Бабушка звонила, я сказала, что всё хорошо. Соврала. Она спросила про Арвида, я сказала, что он занят. Она вздохнула и сказала: «Не жди, Рианна. Жизнь — это не ожидание. Живи сейчас».

Я не знала, как жить сейчас. Я знала только, как выживать.

Сегодня шестой день.

Я сижу в своей комнате. Лена ушла на пары, я сказала, что заболела. Она поверила. Я сижу на полу, спиной к кровати, и смотрю на свою руку. В ней — нож. Обычный кухонный нож, который я взяла из общей кухни. Он холодный. Металл приятно холодит кожу.

Я смотрю на запястье. Там — голубая жилка, бьётся. Живая. Я провожу пальцем по тому месту, где когда-то давно, в другой жизни, я хотела сделать это впервые. Мне было тринадцать. Тогда я испугалась. Сейчас мне восемнадцать. И я тоже боюсь. Но я боюсь не смерти. Я боюсь, что ничего не изменится. Что я проживу ещё пятьдесят лет с этой пустотой внутри.

Я смотрю на телефон. Арвид написал вчера: «Скучаю. Как ты?». Я не ответила. Потому что ответ «я разваливаюсь на части» был бы слишком честным. А ещё потому, что он в Абу-Даби. У него гонки. У него жизнь. У него нет времени на мою агонию.

Я подношу нож к запястью. Холодный. Я чувствую, как металл касается кожи. Чуть нажимаю — появляется белая полоска. Если нажать сильнее, пойдёт кровь. Я знаю. Я читала об этом. Двадцать минут — и всё. Больно будет первые секунды, потом тепло, потом темнота.

Я думаю о бабушке. Она позвонит вечером, а я не возьму трубку. Она приедет. Забьёт тревогу. Найдёт меня здесь. И умрёт от разрыва сердца. Я слышу её голос: «Ты нужна мне, пожалуйста, не делай этого».

Я убираю нож от запястья.

Кладу на пол.

Смотрю на него.

Снова беру.

— Ты не можешь, — шепчу я вслух. — Ты не имеешь права. Она одна. У неё никого нет, кроме тебя.

Но я снова подношу нож. Потому что мне больно. Потому что я устала. Потому что Арвид уехал, и я чувствую себя брошенной. И потому что я знаю: он не вернётся. Не потому что не хочет, а потому что не может. У него своя жизнь. А у меня — моя. И моя жизнь — это пустота.

Я сижу и плачу. Нож в руке. Я не режу, но держу. Просто держу, как якорь, как напоминание о том, что выход есть. Всегда есть.

Телефон вибрирует. Я смотрю — Арвид.

Звонок.

Я не беру.

Он звонит снова.

Я смотрю на нож, на телефон, на нож.

Беру трубку.

— Рианна, — его голос встревоженный. — Я знаю, что ты не отвечала. Я чувствую, что что-то не так. Что случилось?

Я молчу. Плачу в трубку.

— Рианна, — говорит он. — Где ты?

— В комнате, — выдыхаю я. — На полу. С ножом.

Тишина. Я слышу, как он дышит.

— Рианна, положи нож. Пожалуйста. Положи и не бери.

— Я не могу, — говорю я. — Я не могу больше. Ты уехал, и я снова одна. Мне снится отец. Я снова пью эту дрянь. Я не могу дышать.

— Ты можешь, — его голос твёрдый, но мягкий. — Я знаю, что ты можешь. Ты уже делала это. Ты выбросила энергетики. Ты написала статью. Ты пришла ко мне под дождь. Ты сильная, Рианна. Ты сильнее, чем думаешь.

— Я не чувствую, — рыдаю я. — Я чувствую только боль.

— Я знаю, — говорит он. — Я тоже чувствую её. Каждый день. Но когда я думаю о тебе, мне становится легче. Ты — причина, по которой я ещё держусь. Не уходи. Пожалуйста. Не уходи, пока я не приеду.

— Ты не приедешь, — шепчу я.

— Приеду, — говорит он. — Я обещаю. Я сорвусь с тренировки, я прилечу завтра. Только не уходи.

Я смотрю на нож. Он всё ещё в руке.

— Арвид, — говорю я. — Я не знаю, смогу ли я ждать.

— Ты сможешь, — он говорит уверенно. — Ты сможешь ради себя. Ради бабушки. Ради меня. Я не хочу терять тебя. Ты — единственное настоящее, что было у меня за последний год.

Я чувствую, как слёзы текут по щекам.

— Я боюсь, — говорю я.

— Знаю, — он голос дрожит. — Я тоже боюсь. Но мы будем бояться вместе, хорошо?

Я молчу. Потом медленно опускаю руку. Нож падает на пол. Звякает.

— Он упал, — говорю я.

— Ты больше не возьмёшь его? — спрашивает он.

— Я не знаю, — честно отвечаю я.

— Ты не возьмёшь, — говорит он. — Потому что я буду рядом. Я обещаю.

Мы молчим. Я сижу на полу, и слёзы капают на линолеум.

— Арвид, — говорю я.

— Да?

— Приезжай, пожалуйста.

— Я уже в самолёте, — говорит он. — Я позвоню, когда сяду.

Я верю ему. Потому что если не поверю, я умру.

Я кладу трубку и смотрю на нож. Он лежит на полу, блестит.

Я отодвигаю его ногой под кровать.

Потом встаю, иду в ванную и умываюсь холодной водой.

Смотрю в зеркало. Я выгляжу так, будто меня переехал поезд. Но я жива.

Я жива.

Я пишу бабушке: «Прости, я не брала трубку. Мне плохо. Но я жива». Она отвечает через минуту: «Я люблю тебя. Всегда. Позвони мне завтра».

Я ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Не считаю трещины. Просто смотрю.

Самолёт Арвида должен прилететь завтра утром.

Я буду ждать.

Потому что если есть хоть одна причина жить — это он.

И бабушка.

И надежда.

Я всё ещё не верю, что будет легко. Но я верю, что я могу дышать.

И я дышу.

Раз.

Два.

Три.

Засыпаю.