Формула разбитых сердец // Арвид

Я сижу на лекции по теории коммуникации, и преподавательница — высокая женщина в очках с толстыми стёклами — читает моё эссе вслух. Она говорит, что это «блестящая работа», «неожиданно глубокая для первого курса», «автор чувствует слово». Я киваю, когда она смотрит в мою сторону. Улыбаюсь, наверное. Но внутри — шум.

Этот шум — как помехи в старом телевизоре. Он заглушает всё. Я слышу её голос, но слова не складываются в смысл. Просто набор звуков. В голове гудит так, будто там завелся рой пчёл, и каждая из них жужжит своё: «Ты не заслужила, ты притворяешься, ты снова сломаешься».

Голова болит. Тупой пульсирующей болью, которая начинается от затылка и расползается по вискам. Я провела пальцами по вискам, нажимаю — боль усиливается. Мне хочется лечь на парту и не вставать. Но я продолжаю сидеть прямо, потому что если я наклонюсь, меня стошнит.

В рюкзаке, среди тетрадей, лежит она — «Burn». Я купила её утром, по дороге в универ. Просто зашла в ларёк и взяла. Автоматически. Рука сама потянулась, как будто я не собиралась, а просто тело вспомнило привычку.

Я говорила бабушке, что больше не буду. Я обещала Арвиду, что хочу дышать. Но сегодня я проснулась в четыре утра от того, что мне снился отец. Он стоял в дверях моей комнаты и молча смотрел на меня. Ничего не говорил, просто смотрел. Я проснулась с криком, и соседка спросила, в порядке ли я. Я ответила «да», но не могла снова заснуть. Лежала до семи, смотрела в потолок и считала секунды. На счету «восемьсот двадцать три» я сдалась.

Сейчас я сижу на лекции, и рука сама тянется к рюкзаку. Я достаю банку. Холодный алюминий обжигает пальцы. Я открываю её беззвучно — шипение тонет в голосе преподавателя. Пью. Жидкость острая, сладкая, знакомая до тошноты. Она проходит по горлу, и на секунду шум в голове стихает. На секунду. Потом возвращается, но уже тише. Или мне кажется.

Преподавательница заканчивает читать и смотрит на меня.

— Рианна, вы не хотите что-то добавить?

Я моргаю. Все смотрят на меня. Двадцать пар глаз. Я чувствую, как мои щёки краснеют. В руке — банка. Я быстро прячу её под стол.

— Нет, спасибо, — говорю я, и мой голос звучит чужим, отстранённым. — Это просто мысли.

Она кивает и переходит к следующему студенту. Я выдыхаю. Смотрю на банку. Она уже наполовину пуста. Внутри меня начинается знакомый процесс: сначала бодрость, потом тревога, потом пустота. Через полчаса я буду плакать. Я знаю этот цикл наизусть.

После пары я выхожу в коридор и прислоняюсь к стене. Голова пульсирует. Я чувствую, как сердце бьётся быстрее обычного. Энергетик делает своё дело — я бодрая, но внутри всё дрожит.

Сажусь на подоконник и смотрю в телефон. Сообщение от Арвида: «Привет. Я в Сочи, завтра гонка. Не сплю. Думаю о тебе. Как ты?»

Я смотрю на экран и не знаю, что ответить. «Нормально» — ложь. «Плохо» — слишком правдиво. Я пишу: «Пью энергетик. Сорвалась. Голова болит».

Он отвечает через минуту: «Ты не сорвалась. Ты просто устала. Выброси банку. Пожалуйста».

Я смотрю на банку. Она почти пуста. Я хочу допить её, потому что осталось немного, и жалко выбрасывать. Но я думаю о нём. О том, что он тоже не спит, но он держится. Он гонщик, он под давлением, и он держится. А я — студентка, которую хвалят за эссе, и я не могу отказаться от банки с жидким ядом.

Я встаю, иду к мусорке и выбрасываю банку. Она звякает о пластик. Смотрю на неё — лежит среди огрызков и бумажек. Какая-то часть меня хочет достать её, как я делала тогда, дома. Но я не двигаюсь. Просто стою и смотрю.

Пишу Арвиду: «Выбросила». Он отвечает: «Молодец. Теперь выпей воды и прими таблетку, если есть. И напиши мне, когда уснёшь. Я буду ждать».

Улыбаюсь. Плачу. И улыбаюсь одновременно. Впервые я чувствую, что кто-то заботится не потому что должен, а потому что хочет.

Я иду в туалет, умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало: глаза красные, под ними круги, но я вижу в них что-то новое. Жизнь. Она ещё есть. Она прячется внутри меня, за слоями усталости и боли, но она есть.

Возвращаюсь в аудиторию к следующей паре. Сажусь, открываю тетрадь. Голова всё ещё болит, но шум становится тише. Я пишу: «Если я смогу прожить этот день без второй банки, это будет победа».

Я не знаю, смогу ли. Но я попробую.

Арвид обещал написать мне после гонки. Я буду ждать.

Может, завтра я проснусь без кошмаров. Может, нет. Но сегодня я живу, и это уже кое-что.

Вечером я звоню бабушке.

— Как прошёл день? — спрашивает она.

— Я снова купила энергетик, — говорю я, и в голосе вина. — Но я выбросила его. На середине. И не купила второй.

— Это уже прогресс, — говорит она. — Раньше ты выпивала все пять. А теперь только половину одной.

Она права. Я не замечала прогресс, потому что все ещё смотрю на себя старыми глазами.

— Бабуль, а можно задать тебе глупый вопрос?

— Задавай.

— Ты веришь, что я когда-нибудь смогу жить нормально? Засыпать без страха, просыпаться без тоски, есть по утрам и не думать о смерти?

Она молчит несколько секунд.

— Я не просто верю, Рианна. Я знаю. Потому что я вижу, как ты меняешься. Медленно, но ты меняешься. И когда ты снова упадешь — я буду рядом, чтобы поднять. И когда ты встанешь — я буду рядом, чтобы обнять.

Я плачу. Но это хорошие слёзы.

— Спасибо, бабуль.

— Звони мне завтра. В любое время.

— Обязательно.

Я ложусь в кровать. Соседка уже спит, и в комнате тихо. Я смотрю в телефон — Арвид прислал фото. Он стоит у болида, улыбается, но глаза уставшие. Подпись: «Перед гонкой. Я вспомнил, что ты сказала про "дышать". И дышал. Спасибо».

Я закрываю глаза. Засыпаю быстро, без энергетика, без таблеток. И мне снится не отец. Мне снится, что я еду по трассе на его машине — и ветер в лицо, и я не боюсь.