Формула разбитых сердец // Арвид

Я не выбросила пятую банку.

Я выбросила её в мусорное ведро, а в шесть утра вытащила обратно, когда родители ушли на работу. Потому что без неё я не могла дышать. И это не метафора. Я реально задыхалась. Потом выпила её залпом, стоя у открытой форточки, и мне стало легче ровно на три минуты. На четвёртой минуте желудок вывернуло наизнанку, и я стояла на коленях перед унитазом, выплёвывая себя, свои слёзы и свою никчёмную жизнь.

Сегодня 29 августа. Через три дня я улетаю в Москву. Билет лежит в тумбочке, мать перепроверила его семь раз. Я не собираю вещи. У меня вообще нет вещей. Только старые джинсы, пара футболок и это дурацкое худи, которое пахнет домом — то есть страхом.

Я не хочу в Москву. Но я ещё больше не хочу оставаться здесь. Потому что здесь — родители. А там — неизвестность. И я выбираю неизвестность, потому что она хотя бы не бьёт.

Отец вчера снова орал. Я уже не помню, из-за чего. Кажется, я сказала, что не хочу есть. Он сказал, что я «позорю семью». Я ответила, что семья уже давно опозорена, потому что в ней бьют детей. Он поднял руку, но не ударил. Просто сжал кулак и посмотрел на меня так, будто я враг. Мать стояла рядом и смотрела в телефон. Она всегда смотрит в телефон, когда он злится. У неё это защитная реакция. Но я не могу её жалеть. Я слишком зла, чтобы жалеть.

Ночью я не спала вообще. Лежала на кровати, смотрела в потолок и считала трещины. Семнадцать трещин. На восемнадцатой я поняла, что если я ещё раз посмотрю туда, то сойду с ума. Тогда я встала, налила себе стакан воды и выпила его с двумя таблетками снотворного, которые бабушка дала мне месяц назад. Я хотела заснуть. Но они не подействовали. Или подействовали, но я не заметила разницы — я всё равно была в каком-то полусне, между явью и кошмаром.

В три часа ночи я написала бабушке сообщение: «Я не хочу жить». Отправила. Потом удалила. Но она всё равно увидела. Она всегда видит.

Она позвонила в четыре. Я не взяла трубку. Я не могла говорить. Потому что если бы я открыла рот, я бы закричала, и соседи вызвали бы полицию, и отец проснулся бы, и было бы ещё хуже.

Она прислала смс: «Ты нужна мне. Пожалуйста, не делай этого. Я приеду завтра».

Я не ответила.

В семь утра я снова купила «Burn». Шестая банка за два дня. Таня смотрела на меня с жалостью. Она сказала: «Рианна, тебе нужна помощь». Я ответила: «Тань, всем нужна помощь. Но не всем её дают».

Она не нашлась, что сказать.

Теперь я сижу на скамейке во дворе. Сентябрьский ветер дует в лицо, и мне холодно. Я не чувствую холода. Я ничего не чувствую, кроме тупой боли в груди, которая не проходит, даже когда я плачу. Я плачу уже полгода. Мои слёзы стали солёнее моря. Интересно, если я соберу их все, получится океан. Океан моей беспомощности.

Я открываю телефон и смотрю новости. Арвид попал в аварию на тренировке. Не серьёзно, просто вылетел с трассы, но машина разбита. Он жив, но в интервью сказал: «Я не знаю, зачем я это делаю. Просто еду. И всё».

Я смотрю на его лицо. Он выглядит измождённым. Глаза впали, под ними круги. Таким же, как у меня.

— Мы одинаковые, — шепчу я вслух. — Только ты известный, а я — никто. Но мы оба не знаем, зачем мы.

Я закрываю телефон. Смотрю на небо. Серое, тяжёлое, будто оно тоже хочет упасть на землю и раздавить меня.

Мать звонит в десять утра. Я беру трубку.

— Ты где? — голос раздражённый.

— Дышу, — говорю я.

— Рианна, прекрати паясничать. Возвращайся домой. Надо собрать вещи.

— Я не поеду.

— Ты поедешь.

— Нет, — говорю я ровно. — Я вообще никуда не поеду. Я здесь сдохну. Или вы меня убьёте. Какая разница.

Она молчит. Я слышу, как она дышит.

— Рианна, — голос дрожит. — Мы хотим как лучше.

— Вы хотите, как удобнее, — я выплёвываю слова, как косточки. — Тебе было удобно, когда я молчала. Тебе удобно, когда я уезжаю. Тебе удобно, когда я живу по вашим правилам. А мне не удобно. Мне больно. Ты слышишь? Мне больно каждый день.

— Рианна...

— Я ненавижу тебя, — говорю я. И впервые это звучит как правда.

Я сбрасываю звонок. У меня нет слёз. Они кончились. Я просто сижу, смотрю в одну точку и чувствую, как внутри всё умирает.

Через час приезжает бабушка. Я вижу её ещё издалека — маленькую, согнутую, но сильную. Она садится рядом со мной на скамейку и молчит. Мы молчим долго. Потом она берёт мою руку, и я чувствую, что она плачет. Я никогда не видела, чтобы она плакала.

— Бабуль, — шепчу я. — Не надо.

— Я боюсь за тебя, — говорит она. — Я боюсь, что ты остановишься. Совсем. И я не выдержу этого.

— А если я уже остановилась? — я смотрю на неё. — Что тогда?

Она качает головой.

— Тогда я буду рядом. И буду ждать, пока ты снова начнёшь двигаться.

— А если не начну?

— Значит, будем стоять вместе, — говорит она. — Но ты не умрёшь. Я не позволю.

Я смотрю на неё и понимаю, что она единственный человек, ради которого я ещё дышу. Но дышать становится всё тяжелее.

Дома родители снова ссорятся. Я слышу через стену. Они кричат друг на друга. Отец говорит, что я «сломанная». Мать говорит, что он сам меня сломал. Они никогда не говорят обо мне. Они говорят о себе. О своей вине. О своей жизни. Я для них просто повод поругаться.

Я затыкаю уши подушкой и лежу, глядя на стену. На стене висит постер с гонками, который я купила давно, когда ещё мечтала о чём-то. Теперь я смотрю на него и не помню, о чём я мечтала.

В голове звучит голос матери: «Только русский». И я смеюсь. Громко. Истерично. Потому что я даже не думаю о парнях. Я думаю о том, чтобы дожить до завтра.

В моём телефоне открыта переписка с бабушкой. Я пишу: «Мне так плохо, что я хочу исчезнуть. Не умереть. Просто исчезнуть. Чтобы меня не было. Чтобы никто не помнил».

Она отвечает через минуту: «Я буду помнить. Всегда. И это не даст тебе исчезнуть».

Я закрываю глаза.

Завтра я куплю седьмую банку.

Потому что без неё я не сплю.

А без сна я схожу с ума.

Я уже почти сошла.

Слышите?

Это я. Смеюсь.

Или плачу.

Я уже не различаю.