Формула разбитых сердец // Арвид

Я не знаю, сколько их уже валяется на полу.

Одна под кроватью. Две за тумбочкой. Ещё одна смятая в углу, и вот эта, пятая, прямо передо мной. Я смотрю на неё, и меня тошнит. Физически. Желудок сжимается, во рту привкус металла и искусственной сладости, и я думаю: «Вот оно. Моя смерть будет не красивой. Не героической. Я просто сдохну от передозировки кофеином в восемнадцать лет, в пижаме с медведями, в городе, где никто не заметит, что я перестала дышать».

Бабушка заметит. Она позвонит, а я не возьму трубку. И тогда она приедет, откроет дверь своим ключом (у неё есть, да), найдёт меня на полу, и её сердце не выдержит. Вот тогда я убью не только себя, но и её. И это самое страшное — не смерть, а то, кого я утащу за собой.

Я отодвигаю банку ногой. Она катится под шкаф. Не хочу её видеть. Не хочу чувствовать этот запах.

Но через час я снова пойду в «Пятёрочку».

Потому что без них я не сплю. А если не сплю, я начинаю думать. А когда я начинаю думать, я вспоминаю, что у меня нет ни единого плана, ни одной надежды, ни одного человека, кроме бабушки, который бы сказал: «Ты важна».

Родители приходят с работы в шесть вечера. Мать первой открывает дверь. Я слышу, как она скидывает туфли в коридоре, как кладёт сумку на тумбочку. Отец заходит следом. Он не здоровается. Никогда не здоровается.

Я сижу на кухне. Пью чай, который уже остыл. Передо мной экран ноутбука — я открыла страницу Высшей школы экономики и смотрю на расписание. Журналистика. Лекции по теории коммуникации. Семинары по медиаэтике. Боже. Я не хочу знать медиаэтику. Я хочу знать, как перестать чувствовать себя говном.

— Рианна, — мать заходит на кухню. — Ты собирала вещи?

— Нет, — говорю я, не поворачиваясь.

— Почему?

— Потому что я надеюсь, что самолёт упадёт.

Мать вздыхает. В этом вздохе — усталость веков. Она садится напротив меня и смотрит поверх стола. У неё сегодня без телефона. Наверное, серьёзный разговор.

— Мы хотим поговорить с тобой, — начинает она.

— Вау. Сенсация.

— Рианна, прекрати.

Я закрываю ноутбук и смотрю на неё. В комнату заходит отец. Он не садится — стоит, скрестив руки на груди. Это его поза «Я главный». Я знаю её с тех пор, как помню себя.

— Ты уезжаешь в Москву, — говорит он. — Одна. В большом городе. И нам важно, чтобы ты понимала...

— Понимала что? — я склоняю голову набок. — Что мне нельзя пить, гулять, дышать и существовать без вашего одобрения?

— Что нам важно, с кем ты будешь общаться, — жёстко перебивает он. — Ты наша дочь. Ты должна помнить, откуда ты. Мы не примем никаких...

Он замолкает, подбирая слова.

— Каких? — я приподнимаю бровь.

— Иностранцев, — говорит мать. — Мы не хотим, чтобы ты приводила в дом кого попало. Только русский. Только свой. Это понятно?

Я смотрю на них. На секунду мне кажется, что я ослышалась. Потом я смеюсь. Громко, грязно, почти истерически.

— Серьёзно? — я трясу головой. — Вы сейчас говорите мне о парнях? Я не уверена, что доживу до завтрашнего утра, а вы переживаете, с каким цветом кожи я буду спать? Вы офигели?

— Не повышай голос, — рявкает отец.

— А ты не прикасайся ко мне, — отвечаю я. Голос дрожит, но я держусь.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно сжимаюсь. Плечи уходят вверх. Сердце начинает стучать так, будто я выпила не пять банок, а пятьдесят. Мать смотрит на это и отводит взгляд. Она всегда отводит взгляд.

Отец останавливается. Он замечает мою реакцию. И на его лице мелькает что-то странное. Может, стыд? Может, осознание? Но он быстро прячет это за маской злости.

— Ты будешь делать то, что мы говорим, — цедит он. — Ты поедешь в Москву. Будешь учиться. Будешь вести себя прилично. И забудешь о своих выдумках.

— Каких выдумках? — я смотрю ему прямо в глаза. — О том, что ты меня бил? Это выдумки?

Повисает тишина. Мать смотрит в пол. Отец сжимает челюсть.

— Ты ничего не понимаешь, — говорит он. — Мы заботились о тебе.

— Заботились? — я встаю из-за стола. — Вы давали мне деньги, чтобы я не плакала громко. Вы не замечали меня годами, если я не мешала. А теперь вы говорите мне, что мне нужен «русский парень»? — я смеюсь снова, и в горле стоит ком. — Вы знаете, я мечтаю, чтобы меня убила очередная банка энергетика. Потому что это будет честнее, чем слушать ваш бред.

Я выхожу из кухни. Закрываюсь в своей комнате. Плачу. Слёзы текут сами собой, я не контролирую их. Они просто есть, как дождь, как этот серый день за окном.

— Только русский... — бормочу я сквозь смех и слёзы. — Я не хочу никого. Я хочу, чтобы вы просто оставили меня в покое.

Телефон вибрирует. Бабушка. Я беру трубку, но не могу говорить — рыдаю в трубку.

— Рианна, — голос её спокойный, как пар над чаем. — Что случилось?

— Они хотят, чтобы у меня был парень, — выдыхаю я. — Только русский. И я не хочу никого. И я не уверена, что вообще доживу до этого. Бабуль, я пью эту дрянь каждый день, меня тошнит, у меня болит сердце, но я не могу остановиться.

Она молчит. Потом говорит:

— Рианна, ты помнишь, что ты говорила о том гонщике из новостей?

— Арвиде? — я всхлипываю.

— Да. Ты сказала, что он выглядит уставшим. Скажи мне, если бы ты встретила его сегодня, ты бы сказала ему: «Умри, это проще»?

Я молчу.

— Нет, — отвечаю я тихо. — Я бы сказала: «Дыши. Просто дыши».

— Тогда почему ты не говоришь это себе?

Я закрываю глаза. Банка под шкафом. Пятая. Она всё ещё там.

— Потому что я не умею, — шепчу я.

— Научишься, — говорит она. — Ты умеешь ненавидеть. Умеешь плакать. Умеешь врать. Теперь научись дышать. Для меня. Хотя бы для меня.

Я киваю. Снова. Хотя она не видит.

— Я попробую, — говорю я.

— Позвони мне завтра в это же время.

— Хорошо.

Я кладу трубку. Смотрю на шкаф. Там, под ним, лежит моя привычка. Моя смерть. Моя ложная подруга.

Я встаю с кровати, падаю на колени, заглядываю под шкаф и достаю банку. Смотрю на неё. Чувствую тошноту.

И выбрасываю её в мусорное ведро.

Мне становится легче. Но не намного. Наверное, это как с диетой — первый шаг не сбрасывает килограммы, но даёт надежду.

Я сажусь на кровать. Открываю телефон. Смотрю на фото Арвида. Чёрные глаза, лёгкая усмешка, усталость под внешним спокойствием.

— Если бы я встретила тебя сегодня, — шепчу я. — Я бы сказала: «Как ты? Ты спишь? Ты ешь? Ты тоже чувствуешь себя камнем?»

Телефон молчит.

Но где-то в Индии, или в Европе, или в другой точке мира, Арвид, возможно, сидит в такой же пустой комнате и думает о том же.

Я надеюсь, что у него тоже есть бабушка, которая звонит ему и говорит: «Дыши».

А если нет — то я стану для него чужой, невидимой бабушкой. Просто мысленно.

Я ложусь на кровать. Без «Burn». С пустыми руками.

Засыпаю я в час ночи. Не от усталости. От надежды, что завтра будет легче.

А ещё — от того, что я представила, как однажды скажу кому-то: «Только русский? А что насчёт индийца?» И улыбнусь. По-настоящему.

Но это будет завтра. Или никогда.

А пока я просто дышу.

Раз. Два. Три.

Засыпаю.