Формула разбитых сердец // Арвид

Просыпаюсь от того, что кто-то долбит в дверь.

Нет, это не в дверь. Это в мою голову. Стучит, как дятел, и я на мгновение забываю, где я. Потом вспоминаю: я на полу, в пижаме с медведями, щекой привалилась к батарее, а за окном уже не ночь, а серое утро, будто кто-то выключил солнце насовсем.

Телефон показывает 8:47. Я спала два с половиной часа. Организм в шоке: как это, два с половиной? Обычно хватает двух. Чувствую себя героиней.

Встаю с пола. Всё болит — спина, шея, даже веки, потому что я плакала во сне. Да, такое бывает. Просыпаешься, а лицо мокрое, и ты не помнишь, что тебе приснилось, но тело помнит.

— Рианна! — голос матери из коридора. — Ты встала? Завтрак на столе.

Я молчу. Потому что если я открою рот, я скажу что-то такое, что потом будет стыдно, но не будет жалко.

Иду в ванную. Зеркало — мой враг. Я смотрю на себя: высокая, блондинка, глаза опухшие, под ними синяки, как у панды, которую переехал грузовик. Красивая, говорят. Ха. Красивая — это когда ты улыбаешься. А я давно забыла, как это.

Умываюсь ледяной водой. Холодно до боли. Хорошо. Боль — это честно.

Кухня пахнет яичницей. Мать сидит за столом, пьёт кофе, смотрит в телефон. Она всегда смотрит в телефон. Когда я была маленькой, она смотрела в телевизор. Потом в ноутбук. Теперь в телефон. Ей тридцать восемь, она выглядит на сорок пять и не замечает этого. Я — её зеркало, но она в него не смотрит.

— Садись, — говорит она, не поднимая глаз.

Сажусь. Передо мной тарелка с яичницей и хлебом. Я не голодна. Я никогда не голодна по утрам.

— Ешь, — командует она. — Ты худая, как щепка.

— Спасибо, что заметила, — говорю я, беру вилку и начинаю ковырять яйцо. — Я думала, ты видишь только экран.

Она поднимает глаза. В них усталость и раздражение. Смесь, которую я знаю с детства.

— Рианна, не начинай.

— А что я начинаю? — я улыбаюсь. Злой улыбкой, в которой нет ничего смешного. — Я просто говорю. Ты спросила, как я спала? Нет. Ты спросила, что мне снилось? Нет. Ты сказала «ешь». Отличное утро, мам.

Она кладёт телефон на стол. Смотрит на меня. В её взгляде что-то дрожит, но я не знаю, что. Может, совесть. Может, просто кофе слишком горячий.

— Ты уезжаешь через три недели, — говорит она. — Надо собрать вещи.

— Я не собираюсь никуда ехать.

— Рианна.

— Что «Рианна»? — я отодвигаю тарелку. — Я не хочу быть журналистом. Я не хочу жить в Москве. Я не хочу видеть вас. Я хочу... — я замолкаю, потому что горло сжимается. Хочу, чтобы вы меня не били? Хочу, чтобы вы меня любили? Хочу, чтобы хоть раз в жизни меня спросили, чего хочу я?

Она смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Отец уже заплатил за первый семестр. Деньги не вернут.

И это её главный аргумент. Деньги. Не моя жизнь, не мои слёзы, не моё бессонное существование. Деньги.

— Вы даже не спросили, хочу ли я, — шепчу я.

— Ты не знаешь, чего хочешь, — она встаёт и собирает тарелки. — Ты просто ребёнок.

— Мне восемнадцать.

— В восемнадцать ты ничего не понимаешь в жизни.

Я встаю из-за стола. В голове звенит. Не от крика — от тишины.

— А когда я пойму? — спрашиваю я. — В двадцать? В тридцать? Когда вы меня окончательно сломаете?

Она оборачивается, и в её глазах — боль. Настоящая. Но я не знаю, чья это боль — моя или её. Может, у неё тоже есть что-то, что она не говорит. Но мне всё равно. Слишком поздно.

Я выхожу из кухни, натягиваю старое худи поверх пижамы, надеваю кроссовки и вылетаю на улицу.

Холодно. Сентябрь почти наступил, и ветер режет лицо. Я иду по пустым улицам. Ноги сами несут меня к бабушке. Она живёт в соседнем доме, и это единственное место, где я могу дышать.

Прохожу мимо магазина «Пятёрочка». Там уже работает Таня, она машет мне рукой. Я машу в ответ. На витрине висит телевизор — новости по утрам. Я слышу голос диктора: «...молодой индийский гонщик Арвид Шарма дал первое интервью после подписания контракта...»

Я останавливаюсь на секунду. На экране — он. Тот парень с фото. В кепке, но сейчас без неё. Чёрные волосы, тёмные глаза, спокойное лицо. Говорит что-то по-английски с лёгким акцентом. Я не вслушиваюсь. Просто смотрю. Он выглядит... усталым. Или я это придумываю? Может, мне кажется, что он тоже не спит ночами.

— Рианна! — окликает Таня из магазина. — Зайди, я тебе булочку дам.

Я отрываю взгляд от экрана и захожу. Таня протягивает мне свежий круассан.

— На, поешь. Ты бледная, как привидение.

— Я всегда бледная, — улыбаюсь я.

— А глаза красные.

— Контактные линзы, — вру я.

Она качает головой, но не лезет. Таня знает, когда нужно заткнуться. В отличие от моей матери.

Я иду дальше. Жую круассан. Вкуса нет. Но хоть что-то в желудке.

У бабушки я звоню в домофон. Она открывает почти сразу, будто ждала.

— Внучка, — говорит она, когда я захожу в прихожую. — Ты вся замёрзла. Иди на кухню, я чай с мятой заварила.

Мята — это её фирменное средство от бессонницы. Оно не помогает, но я всё равно пью.

Мы сидим на кухне. Маленькая, тёплая, пахнет старыми книгами и чем-то сладким. Бабушка смотрит на меня поверх чашки, и я чувствую себя маленькой девочкой, которая спряталась от дождя.

— Мама сказала, что папа уже заплатил за учёбу, — говорю я.

— Знаю.

— Я не хочу ехать.

— Знаю.

— Но я не могу не ехать, потому что тогда они меня убьют. Или просто перестанут замечать. Как раньше.

Она ставит чашку и берёт меня за руку. Её пальцы морщинистые, но тёплые.

— Рианна, ты можешь поехать и передумать. Ты можешь уехать оттуда через месяц. Ты можешь делать что угодно. Это твоя жизнь, а не их.

— А если я не справлюсь? — голос дрожит.

— А если справишься? — она улыбается. — Что ты теряешь? Ты здесь плачешь. Там тоже будешь плакать. Но там хотя бы есть шанс, что однажды ты улыбнёшься.

Я смотрю на неё. Она всегда была моим якорем. Даже когда родители орали, даже когда я пряталась под кроватью и молилась, чтобы папа не зашёл, я знала, что есть бабушка. Она звонит мне каждый вечер. Она помнит мой день рождения. Она знает, что я люблю шоколад без орехов и ненавижу варёный лук.

— Я буду звонить тебе каждый день, — говорю я.

— Ты уже обещала.

— Я сдержу обещание.

Она кивает и гладит меня по голове. Я кладу голову ей на плечо и чувствую, как слёзы снова подступают. Но сейчас они не такие солёные.

Мы сидим так долго. Минут сорок. Потом я говорю:

— Бабуль, а ты видела того гонщика по телевизору? Индийца?

— Арвида? — она хмурится. — Ну, мелькнуло в новостях. А что?

— Не знаю. Просто он тоже выглядит уставшим. Думаю, мы бы поняли друг друга.

Она смеётся. Коротко.

— Может, судьба вас сведёт. Всё может быть.

Я фыркаю.

— Судьба. В моей жизни нет никакой судьбы. Одна сплошная инерция.

Бабушка смотрит на меня серьёзно.

— Инерция — это когда тело продолжает двигаться без усилий. А ты, внучка, всё ещё борешься. Ты не сдалась. Ты просто остановилась, чтобы перевести дух.

Я не знаю, что ответить. Поэтому просто сжимаю её ладонь.

Когда я возвращаюсь домой, в квартире тихо. Родители на работе. На столе лежит записка от матери: «Документы по почте. Билет куплен на 2 сентября. Вещи собери».

Я смотрю на её каракули и почему-то не злюсь. Может, потому что я уже решила. Поеду. Не для них. Для себя. Чтобы проверить, способна ли я хоть на что-то, кроме слёз и энергетиков.

Подхожу к окну. За стеклом серый день, но вдалеке пробивается солнце.

Я достаю телефон и открываю ту статью про Арвида. Перечитываю. Он говорит: «Я никогда не думал, что окажусь здесь. Я просто ехал по инерции, а теперь мне нужно научиться управлять».

Я усмехаюсь.

— Привет, Арвид. Я тоже не умею управлять, — шепчу я в пустоту.

В 3:06 дня я покупаю ещё одну банку «Burn» и залпом выпиваю её на скамейке во дворе.

На вкус — как свобода. Ну, или как надежда. Я ещё не разобралась.