Формула разбитых сердец // Арвид

Энергетик кончился ровно в три часа ночи.

Я смотрю на пустую банку в своей руке и чувствую себя полной идиоткой. Потому что единственная причина, по которой я всё ещё сижу на подоконнике в пижаме с медведями (мне подарили в четырнадцать, но выбросить жалко) — это то, что я боюсь ложиться в кровать.

Нет, не темноты. Не монстров под кроватью. Я боюсь себя. Боюсь, что если я закрою глаза, то не усну, а начну думать. А думать последние полгода — это самое опасное, что может случиться с человеком.

За окном Москвы нет. Мой город — это три улицы, одна площадь и магазин «Пятёрочка», который работает до одиннадцати. В нём я и купила эту банку вчера в восемь вечера, потому что продавщица Татьяна уже не удивляется, когда я прихожу в одном и том же старом худи и с красными глазами.

— Рианна, тебе бы поспать, — сказала она.

— Тебе бы не работать в ночную смену за двадцать пять тысяч, — ответила я.

Она засмеялась. Я нет.

Я залпом допиваю последние капли. На вкус — как жидкий пластик и отчаяние. Иронично, да? Название напитка — «Burn». Я пью его, чтобы не сгореть. Ха-ха.

В коридоре слышны шаги. Отец. Я узнаю его походку — тяжёлую, вразвалочку. Он всегда так ходит, когда возвращается с работы. Или когда злой. Или когда трезвый. Или когда пьяный. На самом деле я давно перестала различать.

Дверь в мою комнату приоткрыта. Он не заходит. Просто останавливается, и я чувствую его взгляд, хотя вижу только смутный силуэт в темноте.

— Не спишь? — голос низкий, уставший.

— Сплю, — говорю я, глядя в окно.

— Рианна.

— Что, пап? — я не поворачиваюсь. В голосе уже привычная колкость, как иголка, которую я втыкаю в воздух, чтобы не втыкать в себя.

Он молчит. Потом говорит:

— Документы в Вышку я отправил. Журналистика. Будешь учиться.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него. Его лицо в полумраке кажется серым, будто он сам уже полгода не спит. Но я знаю, что это не так. Он спит как младенец. Всегда мог.

— Я не хочу в Вышку, — говорю я ровно. — Я не хочу журналистику. Я вообще не хочу.

— А кто тебя спрашивает? — он произносит это так спокойно, будто говорит, что на завтрак будет каша. — Ты школу закончила. Экзамены сдала. Что дальше делать, знаешь?

— Я знаю, что не хочу быть там, где я не нужна.

Он смотрит на меня, и я вижу, как дёргается его челюсть. Это его «стоп-слово». Когда я говорю что-то, что он не может контролировать.

— Ты будешь учиться, — повторяет он. — Мы с матерью решили.

— Вы с матерью решили, — эхом отзываюсь я. — А кто решит, что я не хочу спать уже четыре месяца? Кто решит, что я плачу каждый день, когда вы уходите на работу? Кто это решит, пап?

Он делает шаг вперёд. Инстинктивно я сжимаю банку в руке так, что она хрустит. Он это замечает. Останавливается.

— Ты слишком много себе позволяешь, — тихо говорит он.

— А ты слишком много себе позволял в детстве, — говорю я почти шёпотом.

В комнате повисает такая тишина, что слышно, как тикают часы на кухне. Я думаю: вот сейчас он зайдёт. Сейчас он сделает то, что делал раньше. Мне восемнадцать, я высокая блондинка, я переросла его на полголовы, но внутри я всё ещё та девочка, которая пряталась под кроватью.

Но он не заходит.

Он просто стоит в дверях, смотрит на меня, а потом разворачивается и уходит. Шаги удаляются по коридору. Хлопает дверь в спальню. Мать что-то говорит ему приглушённо, но я не слышу слов.

Я сползаю с подоконника. Ноги затекли. Сажусь на пол, прислоняюсь спиной к батарее и смотрю на смятую банку в руке.

«Бёрн».

Смешно. Я пью огонь, чтобы заснуть. И он не работает.

Телефон вибрирует на подоконнике. Я протягиваю руку и вижу уведомление: «Бабушка». Звонок. Я принимаю, хотя знаю, что она спит в это время. Но она тоже не спит. Она вообще мало спит с тех пор, как её муж умер.

— Внучка, — голос мягкий, старческий. — Ты чего не спишь?

— Бабуль, я сплю, — говорю я, и улыбаюсь, потому что с ней я улыбаюсь настоящей улыбкой. Ну, почти.

— Рианна, — она вздыхает. — Ты опять пила эту гадость?

— Нет, — вру я.

— Ты плохо врёшь.

Я смеюсь. Коротко. Сквозь слёзы.

— Бабуль, я не знаю, что мне делать. Он отправил документы в Вышку. Я не хочу ехать.

— А что ты хочешь?

Я закрываю глаза. Хороший вопрос. Я хочу спать. Я хочу не чувствовать себя камнем, который катится вниз с горы, а никто не пытается его остановить. Я хочу, чтобы кто-то однажды сказал: «Ты не должна быть сильной», и я бы ему поверила.

Но вместо этого я говорю:

— Не знаю. Я уже не помню, что я хочу.

Она молчит долго. А потом говорит:

— Ты уедешь. Поживёшь в другом городе. Может, там ты поймёшь, куда тебе дальше.

— А если не пойму?

— Тогда будешь искать дальше. Ты не обязана знать всё в восемнадцать, Рианна.

Я кусаю губу. Слёзы уже текут по щекам, и я даже не пытаюсь их вытереть. Зачем? Я всё равно буду плакать, пока не усну. Или пока не выпью ещё одну банку.

— Я боюсь, — признаюсь я шёпотом. — Я боюсь, что даже если уеду, ничего не изменится. Я везде буду одна.

— Ты не одна, — говорит она. — Я здесь. Я всегда здесь. Звони мне каждый день, даже если будет нечего сказать.

Я киваю, хотя она не видит.

— Обещаю, — говорю я.

— А теперь иди умойся холодной водой и попробуй поспать хотя бы час. И не пей больше эту дрянь.

— Обещаю, — вру снова.

Я кладу трубку. Смотрю на потолок. В голове пустота и одновременно миллион мыслей. Они вьются, как мухи, и я не могу их прихлопнуть.

На телефоне снова вибрация. Не звонок. Уведомление из ленты новостей: «Формула-1. Молодой гонщик из Индии Арвид Шарма подписал контракт с основной командой «Ред Булл». Ему всего девятнадцать. Следующий сезон обещает быть...»

Я пролистываю дальше.

Мне всё равно. Мне вообще на всё всё равно. На этого гонщика, на Вышку, на этот город, на родителей.

Но почему-то я смотрю на его фото — смуглый парень в кепке, закрывающей глаза, на губах лёгкая усмешка — и думаю: «Интересно, он тоже не спит по ночам? Или у него всё иначе?».

Потом я выключаю телефон, кладу голову на колени и плачу в темноте.

Через месяц я уеду в Москву.

Через месяц я буду одна в квартире, которой нет, в городе, где я никому не нужна.

Через месяц, может быть, всё изменится.

Но сегодня ночью я сижу на полу, в пижаме с медведями, и не знаю, зачем я вообще просыпаюсь каждое утро.

В 4:15 я всё-таки засыпаю.

На два часа.

И мне снова снится, что я падаю.