Формула разбитых сердец // Арвид

Утром 30 августа я просыпаюсь от того, что бабушка сидит на краю моей кровати и гладит меня по голове. Я не слышала, как она вошла. У неё есть ключи, и она никогда не стучит, потому что знает — я не отвечу.

— Ты не спала, — говорит она. Не вопрос, утверждение.

— Я всегда не сплю, — хриплю я. Горло саднит. Я плакала во сне. Опять.

— Я принесла тебе завтрак. И чай. Не кофе, не эту гадость. Просто чай.

Я сажусь. Голова кружится. Во рту привкус металла и какой-то горечи. Бабушка протягивает мне кружку. Я беру. Тёплая, приятная. Она смотрит, как я пью, и молчит. Потом говорит:

— Ты уже решила, что будешь делать?

Я смотрю в кружку. Там плавает лимон. Простой, жёлтый, такой живой.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Я хочу исчезнуть. Но я знаю, что ты этого не переживёшь. Поэтому я не исчезаю. Я просто существую. И ненавижу каждую секунду.

— А что бы ты хотела, если бы не думала о нас? — она наклоняет голову. — Если бы не было родителей. Если бы не было меня. Если бы ты была свободна.

Я закрываю глаза. Что бы я хотела? Я хочу спать. Я хочу, чтобы кто-то обнял меня и сказал, что я не одна. Я хочу сбежать отсюда и никогда не возвращаться. Я хочу найти место, где я буду нужна. Но я не знаю, есть ли такое место.

— Я хочу уехать, — говорю я, и слова выходят сами собой. — Не в Москву. Просто уехать. Куда угодно. Начать сначала. Быть никем. Стать кем-то.

— А в Москве нельзя стать кем-то?

Я смотрю на неё. В её глазах — мудрость и боль. Она знает ответ, но хочет, чтобы я нашла его сама.

— В Москве я буду делать то, что они хотят, — говорю я. — Журналистика. Лекции. Правила. Я ненавижу правила.

— Никто не заставляет тебя их соблюдать, — тихо говорит она. — Ты можешь приехать, поселиться в общежитии, и если тебе будет плохо — ты можешь уйти. Ты можешь бросить учёбу. Ты можешь работать в кафе. Ты можешь вообще ничего не делать. Ты взрослая, Рианна. Они не могут тебя заставить. Они просто думают, что могут.

Я смотрю в окно. За ним — серый день, но солнце пробивается сквозь тучи.

— А если я не справлюсь? — спрашиваю я шёпотом.

— Тогда ты вернёшься. Я здесь. Я всегда здесь.

Я делаю ещё глоток чая. Он тёплый и успокаивающий.

— А если я останусь здесь, я сойду с ума, — говорю я. — Я уже схожу.

— Я знаю.

Мы сидим молча. Потом я ставлю кружку и говорю:

— Я поеду. Но не для них. Для себя. Чтобы проверить, могу ли я жить без них. Без энергетиков. Без этого города.

Бабушка улыбается. Впервые за долгое время.

— Это мой подарок тебе, — она достаёт из кармана небольшой свёрток. — Открой.

Я разворачиваю. Внутри — старая фотография. На ней бабушка молодая, с улыбкой, стоит рядом с мужчиной. Я узнаю дедушку. Он держит её за руку.

— Мы тоже боялись, — говорит она. — У нас не было денег. Мы не знали, куда идти. Но мы пошли. И всё получилось.

Я смотрю на фотографию и чувствую, как что-то внутри меня начинает таять. Лёд. Многолетний лёд.

— Я тоже хочу держать кого-то за руку, — говорю я. — Но я не верю, что это возможно.

— Возможно, — она гладит меня по щеке. — Но сначала ты должна научиться держать себя.

Я улыбаюсь. Криво, но искренне.

— Что мне делать с ними? — киваю в сторону коридора, где висят пальто родителей. — С родителями?

— Поговори. Не кричи. Просто скажи им правду. Что ты уезжаешь, потому что хочешь жить, а не выживать. И что их правила — это их правила, а у тебя — свои.

Я киваю. Это звучит невозможно. Но я попробую.

Вечером я нахожу отца на кухне. Он пьёт пиво и смотрит телевизор. Мать сидит рядом, листает ленту в телефоне. Я вхожу и сажусь напротив.

— Мне нужно сказать вам кое-что, — начинаю я. Голос дрожит, но я держу его.

Они смотрят на меня. Отец откладывает бутылку.

— Я уезжаю в Москву, — говорю я. — Но не потому, что вы хотите. А потому что я хочу попробовать. Если мне будет плохо — я уйду. Если мне будет хорошо — я останусь. И я не буду спрашивать вашего разрешения.

Отец открывает рот, но я не даю ему сказать.

— И ещё. Я не буду искать парня по вашему заказу. Если я встречу кого-то, это будет мой выбор. Русский, китаец, индиец — мне всё равно. Это моя жизнь. Моя. Я не ваша собственность.

Повисает тишина. Я вижу, как мать опускает телефон. Она смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Ты... — отец встаёт. Его лицо краснеет. — Ты не смеешь...

— Смею, — я встаю тоже. — Уже смею. Ты меня бил, пап. Ты делал мне больно. И я не прощу тебя. Я просто уеду. И ты больше не сможешь меня ударить.

Он застывает. Его кулаки сжимаются, но я смотрю ему прямо в глаза. И вижу: он не ударит. Потому что я больше не та девочка под кроватью. Я другая.

Я выхожу из кухни. У меня дрожат руки, но я не плачу. Впервые за много месяцев я не плачу.

В комнате я открываю шкаф и начинаю собирать вещи. Всё, что у меня есть — это я. И этого достаточно.

31 августа, вечер. Я у бабушки. Мы сидим на кухне, пьём мятный чай. Завтра я улетаю.

— Ты позвонишь мне, когда сядешь в самолёт, — говорит она.

— Обязательно.

— И каждый вечер.

— Я обещала.

Она смотрит на меня и берёт за руку.

— Ты сильная, Рианна. Даже если ты сама не знаешь об этом.

— Я не чувствую себя сильной, — признаюсь я. — Я чувствую себя сломленной.

— Сломленное можно починить. Нужно только время.

Мы обнимаемся. Долго. Так, как мы не обнимались много лет.

Перед сном я открываю телефон. В ленте новостей — статья об Арвиде. Он прилетает в Москву через неделю. У него будет пресс-конференция перед этапом «Формулы-1» в Сочи. Но перед этим он даст интервью в Москве, в одном из спортивных клубов.

Я смотрю на его фото. Он снова улыбается, но глаза уставшие.

— Может, мы встретимся, — шепчу я в пустоту. — А может, нет. Но я хотя бы знаю, что есть кто-то, кто тоже не спит.

Я выключаю свет. Засыпаю без энергетиков. Впервые за полгода.

И мне снится, что я не падаю. Я лечу.