глазами страха.

Похороны проходили на нашем маленьком местном кладбище. Всё было как в плохом сне: крики, рыдания, чьи-то сдавленные всхлипы, запах сырой земли и хриплые голоса, которые звучат слишком громко для такого тихого места.

Мать Василисы, Алёна Николаевна, стояла на коленях возле гроба, слёзы текли по её щекам, смешиваясь с каплями дождя. Рядом, чуть поодаль, стоял Андрей Викторович — он не кричал, не падал, просто плакал молча, будто стыдился даже этих слёз.

А потом всё вдруг взорвалось.

Резко, без предупреждения, тётя Алёна обернулась и бросилась ко мне. Её глаза были дикими, полными такой боли, что от этого становилось ещё страшнее.

— Это ты сделала?! Отвечай, где она была, кто мог?! Ты должна была пойти на квест с ней! Ты её и убила! — выкрикнула она, и каждое слово било, как удар.

Дядя Андрей подскочил к жене, схватил её за плечи, потянул назад, бормоча в мою сторону какие-то скомканные извинения:
— Прости, прости… Она не в себе… Прости…

Дальше всё поплыло, как в тумане. Прощание, поминки, чужие тарелки, ложки, которые кто-то двигал, не зная, куда их деть.

Когда я подошла к гробу, чтобы попрощаться, я ужаснулась. У Васьки был разрезан рот — от уха до уха. Эта жуткая, неестественная улыбка будто говорила: «Смотри, что со мной сделали».

Мир вокруг снова потерял яркость, будто кто-то выкрутил ручку громкости и света до нуля. Я не стояла больше у гроба. Я видела подвал. Сырой, тёмный, с низким потолком. На стене висела цепь, а в дальнем углу шевелился чей-то силуэт. Он что-то шептал, но слов я не слышала — только этот шёпот, похожий на скрежет.

Потом реальность снова рванулась ко мне, как холодная волна. Надо мной склонилась какая-то тётя Васи, та самая, что раньше всегда угощала нас печеньем. Она хлопала меня по щеке, звала по имени:
— Девочка, девочка, ты слышишь меня? Очнись!

Я не ответила. Просто встала, не глядя ни на кого, и пошла прочь.

Дома я закрыла дверь на два оборота, будто это могло удержать снаружи весь тот ужас. Потом ушла в свою комнату, легла на кровать, натянула одеяло на голову и просто лежала, стараясь не думать, не вспоминать, не чувствовать. Хотелось, чтобы время остановилось. Или чтобы я вообще перестала существовать.