Любовь противоестественна

Я приехала в Монако ровно в одиннадцать. Белое платье, минимум макияжа, внутри — железобетонная стена. Паскаль встретила меня на пороге, обняла слишком крепко и прошептала на ухо: «Он внутри. Будь добра. Ради Марселя».

Марсель спал. Утренний перелёт из Испании его вымотал — бабушка сказала, что он час носился по пляжу, а потом вырубился на диване в гостиной. Я прошла на цыпочках, посмотрела на сына — розовые шорты, лицом в подушку, одна нога свесилась. Поцеловала его в макушку, вдохнула запах солнца и детского шампуня. Постояла минуту. Вышла.

Шарль ждал на террасе. Спиной ко мне, смотрел на море. В белой рубашке, закатанные рукава, тёмные волосы чуть длиннее, чем я помнила. Когда я закрыла за собой стеклянную дверь, он обернулся.

— Лана.

— Шарль.

Тишина. Птицы где-то кричат. Внизу шуршит прибой. Он не двигается, я не двигаюсь. Смотрим друг на друга. Два года. Ребёнок. Тайны. Ложь.

— Ты не сказала мне, — наконец произносит он. Голос ровный, но внутри, я чувствую, кипит. — Два года. Ты носила моего сына. Рожала. Растила. И ты не сказала мне.

— А что бы изменилось? — мой голос холоднее, чем я хотела. — Ты был женат. У тебя гонки. Слава. Какая тебе разница?

— Какая разница? — он делает шаг ко мне. — Лана, это мой ребёнок. Моя кровь. Ты не имела права...

— Я имела все права, — перебиваю. — Я носила его девять месяцев. Я не спала ночами. Я смотрела, как он учится ходить, говорить, как он выбрал розовый цвет и разбил вазу, и сказал первое слово, и... — голос ломается, я закусываю губу. — Где был ты? Трахал кого-то в Монако? Проигрывал гонки? Плакал в подушку от одиночества?

Он молчит. Смотрит на меня так, что у меня внутри всё переворачивается.

— Ты права, — наконец говорит он. — Меня не было. Но теперь я здесь. И я хочу быть рядом. С ним. И с тобой.

— Со мной не надо, — отрезаю я. — Я не игрушка, которую можно вернуть в магазин.

— Я и не собираюсь.

Он подходит ближе. Вплотную. Я чувствую его запах — цитрусы, море, тот самый, который помню по лифту в отеле. Мне нужно отступить. Но ноги не слушаются.

— Шарль, не надо...

— Что «не надо»? — он наклоняет голову. — Не надо говорить правду? Не надо смотреть на тебя так, как я смотрел два года назад? Ты не изменилась, Лан. Только стала красивее. И злее.

— Отойди.

— Нет.

Он целует меня.

Без спроса. Без предупреждения. Просто накрывает мои губы своими, и я на секунду теряю связь с реальностью. Его руки на моей талии — горячие, уверенные. Он целует так же, как раньше: жадно, немного грубо, с этим французским напором, от которого у меня подкашиваются колени.

Но я не отвечаю.

Я стою как статуя. Руки по швам. Губы сжаты. Сердце колотится где-то в горле, но я не позволяю себе сдаться.

Он отстраняется первым. Смотрит в мои глаза, и в его — растерянность, боль, надежда.

— Ты не хочешь? — спрашивает тихо.

— Я не хочу, чтобы меня целовали без спроса, — говорю я ледяным тоном. — И я не хочу, чтобы ты путал физическую близость с правом на что-либо. У нас есть сын. Это всё, что нас связывает.

Он отступает на шаг. Проводит рукой по лицу — я вижу, как трясутся пальцы.

— Ты спишь с Льюисом, — говорит он не вопросом.

— Это не твоё дело.

— Ты выкладываешь фото с ним в обнимку. Ты была у него в Майами неделю. Весь мир думает, что вы пара.

— Весь мир может думать что угодно, — я скрещиваю руки на груди. — Мне плевать.

— А мне нет, — он почти кричит, но сдерживается. — Лана, я люблю тебя. Я понял это, когда ты исчезла. Искал везде. Спрашивал у всех. А ты пряталась с нашим сыном и трахалась с моим напарником.

— Не смей, — цежу я. — Не смей читать мне мораль. Ты не имеешь права ни на мою постель, ни на моё сердце. Ты имеешь право на Марселя. И только.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает — как будто принимает поражение. Но я знаю Шарля. Он не сдаётся.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Тогда позволь мне хотя бы быть отцом. Хорошим отцом.

— Это не мне решать, — я разворачиваюсь к двери. — Это решать Марселю. А пока — он спит. Я побуду с ним. А ты... иди куда ходил.

Я ухожу с террасы, не оглядываясь. Слышу, как он тяжело выдыхает. Потом тишина.

Захожу в гостиную. Марсель спит, раскинувшись на диване. Я сажусь рядом, глажу его по чёрным кудрям. Руки всё ещё трясутся.

Поцелуй Шарля всё ещё жжёт губы. Я ненавижу себя за то, что он мне понравился.

Ненавижу. И молчу.

---

Через час Марсель просыпается. Увидев меня, он орет «МАМА!» и прыгает на шею, едва не сворачивая мне позвоночник. Его маленькие руки обнимают меня так крепко, что становится трудно дышать — и от этого хорошо.

— Ты вернулась! — кричит он. — А где дядя Льюс?

— Он остался в Майами. У него работа.

— А папа говорил, что дядя Льюс плохой. Что он отнимает тебя.

Вжух.

— Папа не прав, — говорю я осторожно. — Дядя Льюс — мой друг. Он хороший.

— Тогда почему папа злой?

Я смотрю на дверь, за которой, возможно, всё ещё стоит Шарль. Вздыхаю.

— Взрослые иногда злятся, даже когда любят. Ты это поймёшь, когда вырастешь.

— Я уже большой! — он надувает щёки. — Я два года и почти три!

Я смеюсь — впервые за сегодня. Целую его в нос, в обе щеки, в лоб. Пахнет солнцем и круассанами.

— Пойдём, покажешь мне, чему научился у папы.

— Я научу тебя нырять! Папа научил! — он тянет меня за руку к выходу на пляж.

Я иду за ним. Шарля нигде не видно — может, ушёл, может, прячется. Мне всё равно.

Сейчас есть только сын, песок и море.

А всё остальное — потом.

---

Instagram @lana.private — 14:23

[Фото: ноги Ланы и Марселя на мокром песке, волны набегают на пальцы. Розовые кроссовки сына и босые ступни матери. Подпись:]

«Он говорит, что научит меня нырять. А я только что научилась не тонуть. Может, это одно и то же. Море пахнет домом. Мальчик пахнет счастьем. Всё остальное — просто шум. 🤐🌊»

Комментарии:

· lewishamilton: Как он?
— lana.private: Счастлив. Это главное.
· carlossainz55: Шарль мне звонил. Сказал, что ты его поцеловала.
— lana.private: Карлос, он тебе соврал. Это он меня поцеловал. Без спроса. И я не ответила.
— carlossainz55: Ох. Держись.
· pascale.leclerc: Вы говорили. Это уже шаг. Я верю, что всё наладится.
— lana.private: Паскаль, вы слишком оптимистичны.
· northwest: Мама сказала, что поцелуи без спроса — это красный флаг. Ты в порядке?
— lana.private: Норт, я в порядке. Просто зла.

---

Мы купаемся до вечера. Марсель показывает, как задерживать дыхание под водой, и я честно пытаюсь, но выныриваю через три секунды с кашлем. Он смеётся и называет меня «мама-тюлень неуклюжий». Я брызгаю в него водой. Мы визжим. Это так нормально и так неправильно одновременно, потому что на берегу, в стороне, я всё время чувствую взгляд. Шарль. Он сел на песок в отдалении и смотрит на нас — на сына, на меня. Не подходит. Не мешает. Просто смотрит.

Когда солнце садится и Марсель начинает зевать, я забираю его, заворачиваю в полотенце, несу в дом. Шарль встаёт, делает шаг ко мне.

— Я помогу, — говорит.

— Не надо, — отвечаю я.

Он не настаивает. Но идёт следом.

В доме я укладываю Марселя на диван, укрываю пледом. Он уже почти спит, но бормочет: «Мама, ты завтра ещё будешь?»

— Буду, — шепчу я.

— А папа?

— И папа.

— Хорошо, — он закрывает глаза и мгновенно вырубается.

Я выпрямляюсь. Шарль стоит в дверях. Мы смотрим друг на друга. Тишина — долгая, тягучая.

— Не целуй меня больше, — говорю я негромко. — Никогда. Без моего согласия.

Он кивает. Но я вижу в его глазах — он не обещает.

Я выхожу из комнаты, беру сумку, ключи от машины. Паскаль пытается меня задержать — «останься на ужин», «не уезжай сегодня», «Марсель будет скучать». Я говорю, что приеду завтра. Что мне нужно побыть одной.

На самом деле мне нужно в Испанию. В пустой дом. В тишину. И чтобы никто меня не трогал.

В машине, уже выехав из Монако, я включаю телефон. Сообщение от Льюиса: «Как прошла встреча?»

Я пишу: «Он меня поцеловал. Я не ответила».

Льюис: Ты в порядке?

Лана: Не знаю. Наверное. Просто хочу домой.

Льюис: Я позвоню позже. Не отключай.

Я не отключаю. Всю дорогу до Испании мы говорим о всякой ерунде — о погоде, о его новом контракте, о том, как Марсель кричал «мама-тюлень». Ни слова о поцелуе. Ни слова о нас. Всё как всегда. Ничего не изменилось.

Но внутри — карусель.

Я гоню мысли прочь.

В доме — пустота и розовые кроссовки у двери.

Завтра новый день.

А сегодня — я просто хочу спать.

Одна.