Чернобыль: Эффект самокоррекции

Алкоголь, курение и наркотики вредят вашему здоровью. 

Мы с Пашей спрятали сумку в густых зарослях кустов. Эти кусты росли в таком густом, неудобном месте, среди старых бетонных блоков и высокой травы, что я была уверена: случайный прохожий сюда не сунется, а для поисковой группы это место слишком невзрачное. Теперь нужно добыть машину.

Инструментом послужила обычная стальная школьная линейка. Её Лёша выманил у пробегавшего мимо мальчишки, предложив взамен немыслимую для 1986 года ценность – пачку жвачки «Орбит». Ребенок, завороженный заграничным дефицитом, без раздумий отдал линейку, а Лёша вдобавок ко всему еще и ловко вытянул у него из карман красный галстук.
Когда пацан скрылся из виду, мы подошли к машине. Лёша, орудуя линейкой как заправский взломщик, за несколько секунд подцепил механизм замка. Раздался глухой щелчок, и дверь, пахнущая пылью и старым дерматином, наконец поддалась. Мы нырнули в салон, понимая, что обратного пути нет.

Паша посадил подкастера на заднее сиденье, парни принялись изучать внутренности москвича, а я просто бессильно опустилась на переднее сиденье, стараясь лишний раз не дышать.

— Э! — раздался резкий окрик, от которого сердце ушло в пятки. К нам неспешным шагом направлялся милиционер. — Архаровцы, что делаем в машине? Чья машина?

Лёша среагировал мгновенно, даже глазом не моргнул:
— Батина, — выпалил он, натянув свою самую честную улыбку. — Это он просто попросил помыть её, вот мы и чистим. Завтра в Киев едет.

Милиционер окинул нас взглядом, задержавшись на Лёше.
— А-а, ну понятно. Не балуйтесь! Главное – не заводите!

— Не-не, — закивал Лёша, провожая его взглядом.

Полицейский уже начал разворачиваться, чтобы уйти, как вдруг всё пошло наперекосяк. У Лёши из рук выскользнула та самая железная линейка и со звоном упала на пол. Паша инстинктивно наклонился, чтобы её поднять, и в этот момент его кофта задралась. Вороненая сталь современного пистолета, заткнутого за пояс, предательски блеснула на солнце.
Милиционер замер. Его реакция была профессиональной и мгновенной: в следующую секунду он уже сжимал в руках свой табельный ПМ, направляя его прямо на Пашу.

— Стоять! — гаркнул он, и от его голоса по спине пробежал мороз. — Медленно достал пистолет и положил на землю!

Паша, побледнев, медленно выполнил указания и поднял руки вверх. Гробовая тишина двора нарушалась только стрекотом кузнечиков и нашим тяжелым дыханием.

— Из машины! Живо! — скомандовал милиционер.

Мы с Лёшей медленно вышли из машины, чувствуя себя мишенями в тире.

— Повернись! — приказал мент Паше.

Паша подчинился, его губы едва заметно шевельнулись:
— Все, командировка... — прошептал он, понимая, что в 1986 году за такой ствол нас не просто отвезут в отделение...

Милиционер подошел ближе, разглядывая наши странные шмотки, Пашин пистолет невиданной модели и наши ошалелые лица. В его глазах читалось искреннее недоумение и подозрение.
— Ребят, вы кто такие вообще?

Милиционер держал нас на прицеле, его рука заметно дрожала. По рации он лихорадочно вызывал подкрепление, выкрикивая цифры и коды. Вокруг, несмотря на опасность, начали собираться любопытные – жители Припяти останавливались, замирая с авоськами в руках, вглядываясь в наши странные шмотки. Долго ждать подкрепления не пришлось: взрыв тишины со стороны проспекта, визг тормозов, и двор заполнился сине-белыми машинами.

Началась настоящая шумиха. Нас грубо толкнули к капоту москвича. Холодный металл обжег ладони, а в нос ударил запах бензина и старой пыли. Я слышала, как с лязгом защелкнулись наручники на запястьях Лёхи – он что-то пытался вякнуть про «права», но получил короткий тычок в бок и замолк, лишь злобно выдохнув.

— Стоять! Не дергаться! — рявкнул один из подоспевших, начиная обыск.

Его руки быстро и профессионально похлопали по моим бокам, скользнули по бедрам и замерли на пояснице. Я затаила дыхание. Сердце пропустило удар, а в ушах зазвенело.
— Опа... — протянул милиционер, и я почувствовала, как привычная тяжесть за поясом исчезла. — Еще один. Глянь, Михалыч, у девки тоже пушка!

Он выставил мой пистолет на ладони, как ядовитую змею. В лучах заходящего солнца матовая сталь ПМ выглядела чужеродно, хищно, слишком совершенно для этого времени.
Паша, которого в этот момент прижимали лицом к капоту, с трудом повернул голову. Его глаза округлились так, будто он увидел перед собой привидение. Он смотрел на мой ствол, потом на меня, и в этом взгляде было всё: ледяной шок, абсолютное непонимание и немой вопрос: «Откуда, черт возьми, у моей сестры оружие?!».

— Ника?.. — только и смог выдавить он. Его голос сорвался, прежде чем его рывком подняли и потащили к буханке.

— В отделение их! Всех! — командовал старший, бережно заворачивая мой пистолет в платок. — Срочно связывайся с КГБ. Тут не наш профиль. Тут, ребята, пахнет высшей мерой...

Дверь буханки захлопнулась с таким лязгом, будто отрезала нас от всего мира. Внутри пахло бензином, старым железом и потом. Нас впихнули на узкие лавки: Пашу и Лёху – в наручниках, меня – сжавшуюся в комок, и Игоря, который просто смотрел в одну точку, пуская слюну.

Машина тронулась, подпрыгивая на каждой выбоине. Тишину нарушал только гул мотора и тихий всхлип подкастера. Паша, сидевший напротив, подался вперед. Его лицо, обычно спокойное и решительное, сейчас казалось высеченным из камня.

— Ника, — его голос был тихим, но в нем вибрировала такая ярость, что у меня перехватило дыхание. — Откуда у тебя ствол?

Я открыла было рот но Лёша, заерзав на месте, влез первым:
— Ты чё, Паш? Это же тот, который Гошан с собой прихватил, когда мы уезжали. — Слышь, командир, а куда нас везут-то?

Милиционер за перегородкой не ответил.

— Похоже на местную Лубянку, — глухо отозвался Паша, сверля меня тяжелым взглядом. Он явно не поверил в версию Лёхи, но сейчас у него были проблемы посерьезнее.

— Это че, ФСБшники типа? — Лёха вытянул шею, пытаясь разглядеть что-то в мутное окошко.

— КГБшники. Эта контора раньше так называлась.

Горелов понимающе кивнул, а затем перевел взгляд на Игоря. Тот выглядел так, будто его мозг окончательно катапультировался из черепной коробки. Даже в шаге от расстрела Лёха не упустил шанса.

— Э, подкастер, — Лёша пихнул его плечом. — Не хочешь записать эксклюзив? Подкаст из тюремного автобуса, в прошлом, на грани ядерного апокалипсиса? «Эээ, я подкастерское говно, я еду по Припяти в воронке, подписывайтесь на мой канал...»

— Прекращай, Лёх, — оборвала я его, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Слышь, а че вы так переживаете-то, а? — Лёша беспечно откинулся назад, насколько позволяли скованные руки. — Че нам грозит? Нас по-любому выкинет через несколько часов обратно. В какой бы камере они нас ни заперли, реальность просто схлопнется и – хоп! – мы дома.

— Эти несколько часов ещё продержаться надо, — Паша сжал кулаки так, что костяшки побелели. — У них стволы наши. И прибор. Если они сообщат в Киев, нам конец.

Лёша коротко хохотнул.
— Да забей, а. Ну вот че он нам сделает? Не будет же пальцы отрубать?

Мы с Пашей разом повернулись к Горелову. Взгляды у нас были такие, что улыбка Лёхи медленно, как подтаявшее мороженое, сползла с его лица.

— Да ладно..? Серьезно? — пробормотал он.

— Пальцы-то, может, и не отрубит, но я боюсь допроса, — честно призналась я, глядя на свои дрожащие колени.

— Да скажем им всё что угодно! — Лёша снова включил режим «гениального комбинатора». — Скажи, что на ЦРУ работаешь, что всю сеть готова сдать, выдумывай на ходу. Если скажешь правду – точно не поверят.

— Великолепный план, Уолтер. Просто охуенный. Надёжный, блядь, как швейцарские часы, — я горько усмехнулась. — Если мы так скажем, то вас с Пашкой сразу на расстрел поведут как иностранных диверсантов. А меня – в трудовую колонию для малолетних преступников. Буду там матрасы шить двадцать четыре на семь и за лишнюю корку хлеба драться.

Я сделала театральную паузу, глядя в окно на серые бетонные заборы Припяти.
— Зато, Лёх, представляешь, какой сервис? Бесплатное жилье, круглосуточная охрана, чтобы не дай бог не потерялась... и эксклюзивное диетическое питание «одна баланда в день». Путевка в лучший санаторий Союза! Только выход через десять лет – со вставной челюстью и наколками на коленях вместо загара.

Лёша на секунду замер, переваривая картинку, а потом вдруг криво ухмыльнулся, звякнув наручниками:
— Ну зато это... Глядишь, к девяностым выйдешь по амнистии – и сразу в бизнес, у тебя уже и база клиентов будет среди авторитетов, — он нервно хохотнул, хотя лоб его покрылся испариной.

— Звучит оптимистично, а мы как выкручиваться будем? — вздохнул Паша, привалившись затылком к дребезжащей стенке буханки. — Нас-то в бизнес-ангелы не запишут. Мы то даже до девяностых не дотянем.

Паша посмотрел на меня с какой-то странной смесью жалости и ужаса, а Лёша испуганно моргнул. Мой черный юмор явно пробил его броню пофигизма.

— А мы... — Лёша замялся, подбирая слова. Он наклонился к нам почти вплотную, обдавая запахом дорожной пыли, и зашептал, косясь на перегородку: — Скажем, что и нам по шестнадцать! Паспортов-то нет, поди докажи. Глядишь, тоже на зону поедем, к Никуле в отряд. Паш, ну чё ты в самом деле? Главное – тянуть время. Не ссыкуй, Пашка

Паша посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде читалось всё: и понимание того, что КГБ вскроет их «легенду» за десять минут, и слабая надежда на то, что Лёха прав и реальность вот-вот схлопнется.

— Приехали, архаровцы, — раздался голос водителя.

Машина остановилась. Перед глазами возникло серое, монументальное здание с массивными дверями.
— На выход! — скомандовал милиционер, бесцеремонно распахивая дверь буханки.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Здесь и сейчас начнётся мой личный допрос.

Кабинет, в который меня завели, не был похож на те пугающие подвалы для пыток, что показывают в кино. Это было обычное рабочее помещение, где кипела повседневная бюрократическая жизнь, и от этого становилось только страшнее. Здесь вершились судьбы людей между делом, под звук пишущих машинок и звонки телефонов.
В комнате стояло несколько обшарпанных столов, заваленных папками с «делами», исписанными листами и пожелтевшими газетами. На подоконнике чахла какая-то герань в майонезной баночке, а рядом с ней стоял наполовину пустой граненый стакан в массивном подстаканнике. Стены были увешаны плакатами с правилами внутреннего распорядка и картой области, а в углу тяжело дышал старый сейф, выкрашенный в серый цвет.

В воздухе висел стойкий, неистребимый дух советского учреждения: запах дешевого табака, лежалой бумаги и густой аромат свежезаваренного чая, который кто-то только что пил за соседним столом. Эта будничность давила сильнее любого допроса – мы были для них просто очередным «случаем», скучной папкой, которую нужно заполнить.

И тут дверь открылась. В кабинет вошел он. Костенко. Сергей Александрович Костенко. Молодой, двадцатипятилетний статный мужчина. В его движениях чувствовалась порода и пугающая энергия человека, который точно знает, чего хочет от жизни.

— Здравствуйте, Сергей Александрович, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он замер у порога, его взгляд – острый, как скальпель – впился в меня.
— Откуда ты меня знаешь?

Я почувствовала, как внутри вскипает нервный азарт. Терять мне было уже особо нечего, а страх перед этим зданием нужно было как-то заглушить.
— Меня бабка-повитуха в детстве прокляла, теперь вот, могу смерть вашу предсказать, — с легкой усмешкой сказала я. Нужно же было хоть чуть-чуть поднять себе настроение, глядя на его ошарашенное лицо.

— Провидица, значит? — тихо спросил он. — Тогда, может, «провидица» объяснит, откуда у вас оружие?

Я молчала, не зная, что сказать. Перед глазами пронеслись события последних дней: кража денег, погоня за Игорем, кафе... Если я сейчас вывалю ему правду про перемещения во времени и борьбу с сумасшедшей бабой в будущем, он не просто мне не поверит – он оформит меня в психиатричку под конвоем КГБ. А это, пожалуй, похуже одиночки.

Костенко заметил мою затянувшуюся паузу. Он медленно подался вперед, положив локти на стол, и его взгляд стал почти вкрадчивым.
— Чего притихла? Видимо, проклятье бабки на уголовный кодекс не распространяется? — он сделал короткую паузу, давая мне прочувствовать тяжесть момента. — Давай так. Мне не нужны твои сказки. Мне нужны факты: кто, откуда и зачем. Если начнешь сотрудничать со мной прямо сейчас, я обещаю... выбью для тебя статью помягче. Пойдешь не как диверсантка, а как соучастница по глупости. Для тебя это единственный шанс не сгнить в камере. Ну?

Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Внутри всё дрожало, но я знала одно: в этом времени у нас нет ни единого законного шанса, если мы начнем играть по их правилам.

— Я буду говорить только в присутствии адвоката, — отчеканила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Костенко замер. На секунду в кабинете воцарилась такая тишина, что стало слышно, как на стене тикают старые часы с кукушкой. Его брови медленно поползли вверх, а на губах появилась странная, почти зловещая ухмылка.

— Адвоката? — переспросил он, будто это слово было иностранным. — Ты пересмотрела американских детективов на видеокассетах, девочка? Или ты думаешь, что находишься в юридической консультации на Крещатике?

Он резко встал, и стул с противным скрипом отлетел назад.

— Здесь тебе не кино. В этом здании «адвокатов» зовут чистосердечным признанием. Ты задержана по подозрению в совершении особо опасного государственного преступления.

Костенко медленно подошел к стационарному телефону – тяжелому, серому аппарату с диском, который в этом стерильном кабинете казался рычагом судьбы. Он набрал короткий номер, не сводя с меня глаз. В его взгляде больше не было ярости – только холодная, исполнительная решимость.

— Алло, доктора Данилова позовите... — голос его звучал буднично, будто он заказывал обед в столовой. — Валерий Степанович, это Костенко. Вы мне нужны для допроса, срочно. Да, берите самые сильные препараты. Всё, жду.

Он с сухим стуком положил трубку на рычаг. В кабинете повисла звенящая, ватная тишина. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Хоть я и «переродилась», сохранив память о другом мире, одно в моем теле осталось неизменным – паническая, до дрожи в коленях, боязнь уколов.

Вид шприца всегда вызывал у меня тошноту, а сейчас, с учётом того, что в мои вены собирались влить абсолютно неизвестное, «грязное» вещество из советских спецлабораторий – это было в сто раз хуже. «Сыворотка правды». Я читала об этом как о чем-то далеком и мрачном, но никогда не думала, что почувствую холод иглы на собственном предплечье здесь, в 1986 году.

Костенко не стал дожидаться моей реакции. Он нажал на кнопку селектора, и его голос, лишенный всяких эмоций, прорезал тишину кабинета:

— Смирнов, в шестую её. И ведите следующего.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто конвоиры только и ждали команды. Меня бесцеремонно вздернули со стула, заломив руки за спину. Пальцы солдата впились в плечо мертвой хваткой, и меня потащили прочь из кабинета. Снова коридоры, снова запах казенной хлорки, но теперь мы спускались всё ниже и ниже, туда, где ступени становились склизкими от сырости, а свет одиноких лампочек едва пробивал густой, тяжелый мрак.
Подвал встретил нас глухим эхом и запахом застарелого страха. 

— Садись, — буркнул конвоир, толкая меня в спину.

Как только я опустилась на ледяную кожу сиденья, мои конечности тут же перехватили широкие ремни. Щелк. Щелк. Фиксаторы намертво прижали не только запястья к металлическим подлокотникам, но и щиколотки к ножкам кресла. Я попыталась дернуться, но ремни только глубже врезались в кожу, полностью лишая возможности пошевелиться.

В углу кабинета, у стола с медикаментами, уже находился доктор Данилов. В стерильно-белом халате, который в этом грязном подвале казался инородным пятном, он бесшумно возился с какими-то ампулами. Его лицо не выражало ни сочувствия, ни злобы – только скуку.

Прошло около десяти томительных минут, прежде чем тяжелая железная дверь снова лязгнула.

— Да хорош толкаться! Я сам вижу, куда идти! — раздался до боли знакомый голос.

В камеру вволокли Лёху. Вид у Горелова был тот еще: бледный, волосы дыбом, но в глазах всё еще горел лихорадочный пофигизм. Его усадили в точно такое же кресло рядом.

— Опа, Никуль, — Лёха нервно хохотнул, пока его пристегивали к соседнему креслу. Он окинул взглядом кафельные стены и блестящие инструменты на столике доктора. — Это че за кабинет? Типа... физиотерапия для особо буйных?

Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как по спине ползет ледяная капля пота. В горле пересохло, но глядя на его испуганные, хоть и пытающиеся казаться наглыми глаза, я не сдержалась.

— Помнишь, Лёх, ты там, наверху, про обрубание пальцев заикался? — я выдавила из себя подобие кривой усмешки. — Так вот, кажется, программа изменилась. Начнем сразу с дегустации советской химии.

Лёха на секунду замер, глядя на то, как ремни намертво фиксируют его щиколотки.

— Чё, реально? — он нервно дернул кадыком. — Слышь, командир, а можно мне лучше пальцы? Я к ним не так привык, как к своим мозгам!

Прошло еще двадцать минут томительного ожидания в этой давящей тишине подвала, прежде чем дверь открылась окончательно и вошел сам Костенко. Он окинул нас холодным взглядом и встал между креслами.

— Начинайте с девушки, Валерий Степанович, — буднично распорядился Костенко. — Посмотрим, насколько хватит её шуток, когда заговорит кровь.

— Вы что делаете?! — голос Лёхи сорвался на панический крик. Он дернулся в своем кресле, и кожаные ремни отозвались сухим, зловещим треском.

— Что колоть будем? — холодно осведомился Данилов, не оборачиваясь. Его тонкие пальцы уже перебирали ампулы, выбирая ту самую, что сотрет границы между волей и правдой.

— Тиопентал натрия, — твердо ответил Сергей, глядя мне прямо в глаза. В его зрачках не было ни капли сомнения, только выжженная пустыня долга.

— Ты хорошо подумал? — врач на секунду замер, обернувшись к капитану. — Они же дети совсем... Психика не выдержит, последствия могут быть необратимыми.

— Чрезвычайная ситуация! — Костенко резко шагнул вперед, сокращая дистанцию. — Ответы нужны позарез. Ваш дружок в себя пришёл, — процедил он, уже нам. — Тот, странненький. Говорит о диверсии на АЭС, цифры какие-то сыплет... Так что сейчас-то вы мне всё расскажете. По-хорошему или через вены, но расскажете.

Я на секунду замерла, и в голове, несмотря на панику, всплыл образ Игоря. Чёрт, почему я не подумала о нём?

— Чёрт... — простонала я, косясь на Лёху. — Нужно было и этого урода припрятать, а не за собой таскать!

— Да в горящей сарайке его нужно было оставить! — в тон мне завыл Лёха, отчаянно дергаясь в кресле. — Слышь! Он больной на голову, он тебе и про инопланетян наплетет, ты его не слушай!

— Да, да! Не надо, пожалуйста!! — я забилась в кресле, чувствуя, как ремни впиваются в запястья, обдирая кожу. — Не надо мне ничего колоть!! Я вам всё так скажу!!! Я из будущего! Из-за вас всё это, Сергей! Я ни в чём не виновата! Отпустите!

— Что она несёт? — Данилов нахмурился, глядя на меня с профессиональным интересом психиатра.

— Не обращай внимания, — Костенко даже не моргнул. — Защитная реакция. Галлюцинации начались раньше укола. Делай своё дело.

— Слышьте! Не трогайте её! — Лёха завыл от бессилия, пытаясь дотянуться ногами до моего кресла. — Мне колите! Я всё расскажу! Оставьте её в покое!

— Ну невозможно! — возмутился врач, пытаясь удержать мою дергающуюся руку. — Держите её!

— Помогите!! — что есть мочи закричала я, надеясь, что этот крик пробьет бетонные стены, долетит до Паши, до ребят, до самой Вселенной.

В этот момент Костенко сорвался. С резким металлическим щелчком он выхватил пистолет, снял его с предохранителя и направил дуло прямо мне в лицо. Холодная сталь уперлась мне в зубы. Меня передернуло от ужаса, крик застрял в горле комом.

— Сюда смотри! — Костенко перешёл на крик, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. — Рот открой! Открой рот!! Зубы выбью, открой рот!!!

Я послушно, как сломанная кукла, открыла рот. Ствол вошел глубоко, пахнущий порохом и машинным маслом. Я попыталась выдавить хоть какое-то молебное слово, но получилось только жалобное, и что-то невнятно. Слезы застилали глаза, превращая Костенко в расплывчатое серое пятно.

— Вот только двинься чуть-чуть! — прорычал он, и я почувствовала, как металл пистолета стучит по моим зубам.

И в это время, пока я замерла под прицелом, доктор наконец смог найти вену. Я почувствовала резкий укол, а затем – как ледяная волна препарата начала медленно стекать по венам, обжигая предплечье.

Сначала потолок начал медленно вращаться. Голос Костенко стал доноситься откуда-то из-под воды, а лицо Лёхи расплылось в широкую, нелепую кляксу. Сознание, которое я так отчаянно пыталась удержать, предательски ускользнуло, оставляя меня один на один с правдой, которую я больше не могла контролировать.

***

Сознание Ники окончательно превратилось в зыбкое марево. Стены подвала то расширялись до размеров футбольного поля, то сжимались, сдавливая грудную клетку. Голоса людей доносились как через слой плотной ваты, растягиваясь и искажаясь.

— Слышишь меня? — суровый голос Костенко эхом отразился от кафельных стен, вонзаясь в мозг раскаленной иглой.

Свет бестеневых ламп казался невыносимым, он буквально выжигал сетчатку. Ника судорожно зажмурилась, а когда снова попыталась приоткрыть веки, уставившись в пол, реальность поплыла яркими, болезненными пятнами. Сознание, подстегнутое тиопенталом, начало путать времена и воспоминания.

— Чёрт возьми, это было больно... — пробормотала она, чувствуя, как язык тяжелеет и перестает слушаться. — Фары были слишком яркие... Чёртовы ксенонщики... Ослепили...

Лёха, наблюдавший за этой экзекуцией из соседнего кресла, в ярости забился в кожаных ремнях. Его лицо, бледное от ужаса, исказилось в бессильном оскале.

— Слышь, ты! Да ты лично от меня в рожу получишь! — прорычал он в сторону Костенко, тщетно пытаясь вырвать руки из фиксаторов. — Ника! Ника, не слушай его! Молчи!

Костенко даже не обернулся на выпад Горелова. Он склонился над девушкой так низко, что его лицо заполнило всё её поле зрения, превратившись в огромную, пугающую маску.

— Слышишь меня, спрашиваю?! — рявкнул он, и от этого звука у Ники заложило уши.

— Вы доктор? — Ника с трудом сфокусировала на нем взгляд. Её зрачки, расширенные до самых краев радужки, заглатывали свет. — У меня... позвоночник болел. И кажется, голова. Вы уже звонили маме? Скажите ей, что я... я просто задержалась. Скоро буду.

— Ты чё несёшь?! — Костенко стальной хваткой схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. — Рассказывай: что ты знаешь об аварии на Чернобыльской станции?

Ника вдруг слабо, почти блаженно улыбнулась и запрокинула голову к серому бетонному потолку. В её сознании вспыхнули кадры, лишенные всякого смысла для людей в этой комнате: неоновые вывески, шум мегаполиса и счета.

— Мне же еще за коммуналку платить... — прошептала она, и в её голосе послышались слезы. — Месяц сейчас точно тут проваляюсь... Что кушать-то буду? На карту еще ничего не пришло...

Костенко на мгновение замер, его желваки заходили ходуном от непонимания. Он резко обернулся к Данилову.

—Степаныч, какая дозировка была? Что за бред она мелет?!

— Это максимальная доза, — ответил врач, нервно поправляя очки и не сводя глаз с землисто-бледной кожи девушки. — Если превышу – она просто умрёт. Сердце не выдержит такой нагрузки.

— Умру? — Ника издала короткий, сухой смешок, больше похожий на хрип. — Ну, я ведь уже умерла. Двум смертям не бывать, ахахах...

Она сделала глубокий, судорожный вздох, и её лицо внезапно приобрело сероватый оттенок. Глаза закатились.

— Кажется, меня тошнит... — едва успела выдохнуть она.

В следующий миг Нику вырвало прямо на выглаженные брюки и начищенные до блеска сапоги Костенко. Капитан отпрянул, но было поздно. Запах рвоты мгновенно заполнил стерильное пространство допросной.

— Простите меня... — Ника всхлипнула, её голова бессильно упала на грудь. — Это всё последствия... п..пе... перемещения... — и её тело снова содрогнулось в новом, мучительном потоке рвоты.

Лёха, наблюдая за тем, как Нику мучительно рвет, окончательно потерял связь с реальностью. Его лицо, до этого красное от гнева, вдруг стало белым, как мел. Он забился в кожаных ремнях с такой силой, что запястья начали кровоточить, но он этого даже не замечал.

— Ника! — закричал он, и в этом крике было столько первобытного ужаса, что даже конвоир у двери отвел глаза. — Слышишь, Костенко, ты, мразь! Ей плохо! Она же сейчас захлебнется! Сделай что-нибудь!

Его голос сорвался на хрип, когда он увидел, как голова Ники безжизненно упала на грудь. Лёха всхлипнул, из глаз брызнули злые, бессильные слезы. Ему хотелось вцепиться Костенко в глотку, вырвать зубами эти начищенные пуговицы, но он мог только беспомощно наблюдать.
Костенко, брезгливо стряхивая рвоту с форменных брюк, даже не посмотрел на девушку. Его взгляд, холодный и расчетливый, переместился на Горелова.

— Степаныч, — бросил он через плечо, — давай теперь этого. Иначе ничего не добьёмся.

— Не переживай, молодой человек, такое во время допроса происходит. — буднично отозвался доктор Данилов. Он подошел к Лёхе, ловко перетянул ему предплечье жгутом и, не обращая внимания на его отчаянные попытки увернуться, вогнал иглу в вену.

Лёха дернулся в последний раз, и вдруг всё его тело обмякло. Гнев испарился, уступая место странной, ватной эйфории. Потолок подвала вдруг стал казаться ему бесконечным звездным небом, а голос Костенко доносился будто из глубокого колодца.

— Что ты знаешь об аварии на Чернобыльской станции?! — Костенко почти выкрикнул вопрос, впиваясь взглядом в Лёху.

— Всё вокруг... в радиации... — голос Лёхи звучал тягуче, будто он выталкивал слова сквозь слой ваты. — Зона отчуждения... мертвый город... Куча людей погибло... Рыжий лес... Это была катастрофа.

— Кто совершает диверсию? — Костенко рванул его за ворот куртки, заставляя смотреть на себя. — Имя!

— Сергей Александрович, говорите попроще, — вмешался Данилов, поправляя очки. — Его сознание сейчас фрагментировано. Он с трудом понимает сложные конструкции.

— Кто взрывает?! — не унимался капитан, игнорируя врача. — Имя и фамилия того, кто заложил заряд!

Лёха медленно, как в замедленной съемке, помотал головой. На его губах застыла странная, пустая улыбка.
— Я не знаю... Сама взорвалась, вроде бы. Испытания... Кнопка... А потом вертолеты летали. Много вертолетов. Песок сыпали в огонь...

— И что бы это могло значить? — недоуменно спросил Данилов, глядя на Костенко.

Капитан выпрямился, тяжело дыша. В его глазах отражалась смесь ярости и холодного, зарождающегося страха перед этим бредом, который звучал слишком детально.

— Степаныч, можешь быть свободен. Иди. Если понадобишься – позову.

— Ну, как знаешь, — доктор пожал плечами, быстро собрал свои инструменты и вышел из допросной, оставив их в гнетущей тишине подвала.

Костенко подошел к ребятам вплотную, переводя взгляд с одного на другого.
— Когда вы родились? — его голос стал неестественно тихим.

— Двадцать первого февраля... — блаженно прошептал Лёха. — Снег шел... Хорошо, когда ветра нет. Тихо так...

— А ты? — Костенко резко повернулся к Нике. — Ты когда родилась?

Ника медленно подняла голову. Её зрачки, расширенные до предела, казались двумя черными провалами в бездну.
— Я не помню... — прошелестела она. — Я не помню, когда родилась эта девочка. Она младше... младше брата своего. Она еще не появлялась...тут.

— Год! Какого года?! — он окончательно переключился на Лёху, решив, что Ника окончательно провалилась в наркотический трип.

— Девяносто пятого... — выдохнул Лёха. — Одна тысяча девятьсот девяносто пятого...

Костенко отпрянул, будто его ударили. В 1986 году услышать такое от подростка, сидящего перед тобой, было равносильно признанию в инопланетном происхождении.

— В девяносто пятом было землетрясение... — внезапно перебила его Ника. Она облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы и уставилась в одну точку на стене. — Тоже много людей погибло. Под завалами... Бац – и тишина.

Костенко молчал, чувствуя, как холодный подвальный воздух становится невыносимо тяжелым.

***

Я чувствовала, как по моим венам разливается не кровь, а жидкий лед. Воздух стал острым, как бритва, а слюна – густой и горькой. Сердце сорвалось в бешеную тахикардию, выстукивая чечётку о ребра, и я отчаянно вцепилась в остатки сознания, пытаясь взять себя в руки.

Первый глубокий вдох – холод подвального воздуха обжег легкие.
Второй – гул в ушах начал стихать, превращаясь в белый шум.
Третий – и реальность окончательно поплыла, растворяясь в вязком тумане тиопентала.

Я погрузилась в эфир. Это было похоже на просмотр сна, только кадры сменялись слишком быстро, путаясь и переплетаясь.

Сначала я увидела себя бегущей по лестнице. Ноги налились свинцом, но я вылетела на крышу. Мрак. Я кожей чувствовала, как за нами по пятам идет сама Смерть – холодная, безликая, неотвратимая. Голос внутри меня срывался на ультразвук: «Не останавливайся! Прыгай на деревья!». Мы бежали сквозь ночную Припять, где тени домов казались хищниками, а само время замерло в ожидании взрыва.

Но картинка вдруг дернулась, как зажеванная пленка. На смену ночному кошмару пришел мягкий, обволакивающий домашний свет.

Туман рассеялся. Я увидела их. Настя, Лёша и... Гоша. Они стояли в узком коридоре какой-то незнакомой, но удивительно уютной квартиры. На стене – картина в раме, в серванте поблескивает хрусталь. Настоящая, мирная жизнь, о которой мы уже забыли. Ребята выглядели такими живыми, такими невредимыми, что у меня перехватило дыхание.

Не раздумывая, я бросилась к нему. Всё остальное – перестало существовать. Был только Он. В несколько шагов я преодолела расстояние и буквально влетела в его объятия. Я мертвой хваткой вцепилась ему в шею, прижалась всем телом, готовая разрыдаться от облегчения, уткнулась носом в плечо...

И замерла.

В ту же секунду по спине пробежал ледяной холод. Тепло, которое я ожидала ощутить, было каким-то чужим, поверхностным. Вместо знакомого запаха Гоши – того самого, родного, который я выучила за бесконечные дни в лесу – в нос ударил резкий аромат дорогого парфюма и чего-то стерильно-чистого. Чужого.

Я сильнее сжала руки, пытаясь найти прежнюю опору, но Гоша оставался странно неподвижным. Его плечи были напряжены. Он не обнял меня в ответ, а лишь едва заметно отстранился, словно я была случайной прохожей, нарушившей его покой. В голове, перекрывая радостный шум, забилась одна-единственная, оглушительная мысль: «Что не так? Это не он...»

Но прежде чем я успела заглянуть ему в глаза, мир снова треснул и рассыпался на осколки.

Новый обрывок. Резкий переход – и я уже смотрю в иллюминатор самолёта. Под крылом проплывают пушистые, ослепительно белые облака. Бесконечный покой. Как же красиво... Но теперь этот покой казался мне фальшивым, а тишина над облаками – мертвой. Это был покой после конца света.

Я резко открыла глаза. Воздух в камере стал густым, наэлектризованным, от него шевелились волоски на руках. Лампочка под потолком затрещала, захлебываясь, и внезапно вспыхнула мертвенно-синим светом, заливая всё вокруг неземным сиянием.

В этом сиянии лицо Костенко стало похожим на посмертную маску, а ремни на моих запястьях начали медленно растворяться, превращаясь в туман.

— Пора... — прошептала я, чувствуя, как Зона тянет нас обратно, вырывая из лап КГБ и восемьдесят шестого года.

Реальность КГБ начала рассыпаться. Звук пишущих машинок плавно превратился в мерный стук капель воды, падающих где-то в пустоте. Я рухнула на пол. Вокруг – тьма, запах гари и плесени. Нас вышвырнуло обратно.

— Ай, блин! — вскрикнула я, потирая ушибленное место. Боль была вполне реальной, а значит, «эфир» закончился.

Я огляделась. От стерильной чистоты и казенного порядка кабинетов КГБ не осталось и следа. Вокруг царила непроглядная тьма, пахло гарью, сыростью и чем-то приторно-сладким – запахом заброшенности. Стены, когда-то выкрашенные в зеленый, теперь облупились, обнажая серый бетон, покрытый черной плесенью.

Дверь камеры, где я только что сидела запертой, была сорвана с петель и валялась в стороне, словно её вышибли огромным молотом. Сердце предательски екнуло. Я медленно поднялась, стараясь не шуметь, и сделала шаг в коридор.

—Лёша? Паша? — шепотом позвала я, но голос сорвался.

Я вышла на середину коридора и замерла. Впереди, в самом конце узкого прохода, где из разбитого окна падал бледный, мертвенный свет луны, стоял темный силуэт.

Силуэт стоял абсолютно неподвижно, пугая своей неестественной, почти изломанной позой. Это была высокая мужская фигура с неестественно широкими, угловатыми плечами, которые в полумраке казались острыми. Голова была сильно наклонена набок, будто шея не выдерживала её веса. В глубокой тени коридора вместо лица виделось лишь темное пятно, но я буквально кожей чувствовала на себе этот тяжелый, немигающий взгляд.

Сердце заколотилось о ребра с такой силой, что, казалось, его слышно на весь этот проклятый этаж. Я застыла, не в силах отвести глаз. В голове пульсировала только одна мысль: это кто-то из наших или то самое «неизвестное», от которого мы бежали в моем видении? Из-за спины незнакомца торчали какие-то странные антенны или шпили, делая его похожим на инопланетное существо.

Силуэт медленно, почти бесшумно сделал шаг в мою сторону, и при каждом движении слышался тихий, едва различимый металлический скрежет.

— Кто здесь? — выдохнула я, отступая назад, пока не уперлась лопатками в холодную стену.

Фигура сделала еще шаг, выходя на полоску тусклого лунного света, пробивающегося сквозь пыльное окно. Я вжалась в бетон, готовая закричать, но тут «монстр» шмыгнул носом и поправил на переносице очки.

— Ника? Ник, это ты? — раздался тонкий, срывающийся на фальцет голос.

Я чуть не сползла по стенке, чувствуя, как предательски слабеют колени. Передо мной стоял Гоша. Обычный, напуганный Гоша в своей помятой куртке, но в этой вязкой темноте он выглядел как нечто иное.

После всего пережитого в кабинете Костенко моё воображение разыгралось не на шутку и теперь выкидывало со мной злые шутки, услужливо подсовывая новые, пугающие образы. Измученный допросами мозг, ещё не отошедший от холодного блеска глаз следователя, начал лихорадочно дорисовывать реальность. На долю секунды мне показалось, что Гоша – это вовсе не Гоша, а какое-то изломанное существо. Его сутулая фигура в полуприседе виделась мне то горбом мутанта, то тенью самого Костенко, который каким-то чудом постарел на тридцать лет и просочился сквозь время вслед за мной.

В каждом изгибе его пустых рук мне мерещились то ли наставленные на меня стволы, то ли неестественно длинные пальцы фантома. Тишина заброшенного здания давила на уши, и в этой пустоте галлюцинации расцветали буйным цветом: тени на стенах за спиной Гоши начали шевелиться, превращаясь в призрачный конвой, готовый снова увести меня в подвал.

Я стояла, тяжело дыша, и ждала, когда сердце перестанет выпрыгивать из груди, а зрение наконец сфокусируется на реальности.

— Ника? Ник, ты чего зависла? — Гоша сделал робкий шаг ко мне, и в лунном свете его очки блеснули так знакомо и по-земному, что морок окончательно развеялся.

— Господи, Петрищев... — выдохнула я, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. — Ты бы знал, что я только что навоображала. У меня уже галлюцинации начались. Я тебя за порождение Зоны приняла... или за призрак КГБ.

— Да я сам тут чуть не кончился! — зашептал он, озираясь по сторонам. — Здесь так тихо.

Он подошел почти вплотную, и я чувствовала, как его лихорадит от страха. В этой мертвой тишине заброшенного здания каждое наше слово казалось кощунственно громким. Гоша нервно поправил очки и, заглядывая мне в глаза с надеждой, которую я не могла оправдать, спросил:

— Ник... а ты знаешь, где ребята? Ты их видела?

Я покачала головой, чувствуя, как в груди разрастается тяжелый холодный ком.

— Лёха был со мной... Но думаю, что они тоже где-то тут. Нас всех вместе должно выкинуть.

Чтобы не сойти с ума от этого ожидания и теней, пляшущих по углам, я порывисто схватила Гошу за руку. Его ладонь была ледяной и влажной от пота. Мы, как два напуганных первоклассника в доме с привидениями, медленно двинулись по бесконечному коридору. Каждый шаг отзывался эхом, а под ногами хрустела известка и битое стекло.

Мы дошли до поворота, где коридор уходил резко вправо, в сторону лестничного пролета. Воздух там казался еще холоднее. Я сжала руку Гоши крепче, мы осторожно заглянули за угол, и в этот момент...

— А-А-А-А-А-А! — из темноты, прямо перед нашими носами, с диким воплем выскочила фигура.

— А-А-А-А-А! — взвыли мы с Гошей в один голос. Гоша отпрыгнул так сильно, что чуть не сбил меня с ног, а я едва не лишилась дара речи, чувствуя, как сердце совершило кульбит и застряло где-то в районе горла.

Фигура перед нами согнулась пополам. Но не от боли, а от гомерического хохота.

— Видели бы вы... свои... рожи! — выдавил из себя Лёха, хлопая ладонями по коленям. Он буквально угарал, захлебываясь смехом, который в этой гробовой тишине звучал просто безумно. — Ой, не могу... Петрищев, ты чуть в стратосферу не улетел!

— Ты... ты придурок, Горелов! — прохрипела я, прижимая руку к груди и пытаясь вдохнуть. — У меня чуть сердце не остановилось! Мы тут их спасать собрались, а он...

— Да ладно вам, — Лёха вытер выступившие от смеха слезы, постепенно успокаиваясь, но тут на него хлынул новый приступ смеха. — Ахаха! Кого вы там спасать собрались? Свои жопы напуганные? Ахахаха! Видели бы вы себя со стороны – два задохлика в поисках приключений!

Гоша только открыл рот, чтобы выдать какую-то обидную тираду в ответ, но замер. Из дверных проемов соседних кабинетов, которые раньше казались черными провалами, на шум и хохот вышли Аня и Настя.

Они выглядели измотанными, с серыми от пыли лицами, но, увидев нас, обе заметно расслабились. Настя прислонилась к дверному косяку, тяжело выдохнув, а Аня подошла ближе, оглядывая нашу «героическую» троицу.

— Вы чего орете на всё здание? — тихо спросила Аня, хотя в её голосе чувствовалось облегчение. — Мы там в комнатах затаились, думали, мародеры или ещё кто... А это вы тут цирк устроили.

Настя подошла ко мне и коротко сжала моё плечо, проверяя, реальна ли я.
— Живые... — прошептала она.

Мы стояли посреди этого полуразрушенного коридора — вся наша компания, кроме самого главного.

— Так, — я обвела всех взглядом, и веселье Лёхи сразу как-то поутихло. — Все здесь. А где Паша?

— Э-э-э-э! Помогите! Кто-нибудь здесь есть?! — раздался из глубины коридора приглушенный, полный паники вопль Игоря. Звук шел откуда-то из-за закрытых дверей, эхом отражаясь от пустых стен.

Настя вздрогнула и инстинктивно сделала шаг назад, ближе к стене.
— Кто это? — испуганно спросила она, вглядываясь в темноту.

Лёха фыркнул и картинно закатил глаза, всем своим видом показывая, как его достал этот шум.
— А это, прикиньте, подкастер очухался, — бросил он с пренебрежением. — Живучий, гад. Я думал, его там в 86-м на запчасти разберут, а он всё никак не угомонится.

Я перевела взгляд на Лёху. Его напускное веселье меня уже не обманывало – за ним скрывалась такая же тревога, как и у всех нас.

— Лёх... — я сделала шаг к нему, чувствуя, как мир вокруг всё еще слегка покачивается. — А ты куда делся-то? Мы же вместе сидели... в той камере?

Лёха моментально перестал улыбаться. Он отвел взгляд в сторону и начал усиленно ковырять носком ботинка кучу мусора на полу, будто пытался найти там ответы.

— Да фиг знает, — буркнул он, и в его голосе прорезалась глухая злость. — Меня тоже кольнули... этой дрянью. В глазах поплыло, искры какие-то, радуга... А дальше – пустота. Ничего не помню.
Он резко поднял на меня глаза, и в них промелькнуло подозрение.
— А ты что вообще за чушь там несла? Про ксеонщиков и коммуналку... Костенко чуть с ума не сошел. Это тебе химия так по мозгам ударила?

— Самой бы знать, — я потерла ноющие запястья, на которых остались багровые следы от ремней. — Я не помню... Всё как в тумане.

В коридоре снова повисла тяжелая пауза, которую нарушил очередной жалобный крик Игоря:
— Эй! Тут дверь заклинило! Выпустите меня!

— Надо его вытащить, — вздохнула Аня, — а то он нам всех мутантов в округе своим ором соберет. Лёш, пошли найдём Пашу.

Я чувствовала, как внутри всё дрожит от смеси облегчения и раздражения, когда мы стояли у той злосчастной двери. Из-за неё доносились панические вопли Игоря: «Эй! Вы слышите меня?!»

— Да слышим мы! — не выдержала я, прикрикнув на дверь. — Слышим! Не ори ты так!

Игорь замолк на секунду, а потом запричитал ещё громче, спрашивая, где он и что вообще произошло. Он оправдывался, говорил, что очнулся в каком-то отделении милиции, совершенно дезориентированный. Гоша пытался его успокоить и выяснить, что с дверью, но Игорь только заикался, повторяя, что её заклинило намертво. Мы честно пытались её выбить, толкали, тянули, но старое железо словно приварилось к петлям.

Через несколько минут в коридоре показались Паша, Лёша и Аня. Увидев их целыми и невредимыми, я почувствовала, как в горле встал ком. Паша с Гошей обменялись крепким рукопожатием, с Настей они просто стукнулись кулаками, а я... я просто вцепилась в брата. Это было наше особенное, братско-сестринское объятие – молчаливое обещание, что мы вытащим друг друга из любой передряги.

— Короче, тут наш подкастер застрял, — кивнул Лёша на дверь.

— Тут петли заели насмерть, — пожаловался Гоша. — Мы и так, и сяк – бесполезно.

Лёша, в своей манере, тут же предложил:
— Ну и всё, может, оставим его здесь?

Игорь за дверью чуть не зарыдал, умоляя не бросать его, ведь он даже не понимает, где находится. Лёша посмотрел на меня с лукавой улыбкой – я знала, что он хочет подколоть парня ещё сильнее. Паша, решив поддержать игру, сурово добавил:
— А может и правда оставим? Так ему и надо.

Я фыркнула, чувствуя, как злость на Игоря за тот допрос в подвале перевешивает жалость.
— Вот прям солидарна! — я решительно ткнула пальцем в сторону запертой двери, за которой скребся подкастер. — Этот утырок всю нашу контору Костенко спалил! Сидел там, рассказывал про аварию... Гений чертов. Если бы не его длинный язык, может, нас бы так не прессовали!

— Слышь, Игорек! — крикнул Лёха, прислонившись к косяку. — Слышал? Ника предлагает тебя тут в качестве жертвоприношения местным собакам оставить. За недоносительство!

Но Аня быстро прекратила этот цирк, напомнив, что Игорь здесь просто погибнет. Паша вздохнул, достал пистолет и проверил обойму.
— Осталось всего три патрона... Ладно, попробую. Игорь, слышишь?! Отойди в дальний угол, если стоять спиной к двери! Буду стрелять!

Мы все инстинктивно пригнулись и отошли подальше, опасаясь рикошета. Грохнуло два выстрела, выбивая искры из замка.
— Теперь бей плечом! — крикнул Паша.

Раздался глухой удар, дверь с грохотом вылетела вместе с петлями, и бедный Игорь буквально вывалился на неё сверху. Когда он поднялся, Гоша язвительно спросил, стал ли тот наконец нормальным. Лёша с сомнением добавил, был ли он таким вообще когда-либо, а я лишь молча согласилась.

— Я? Да... думаю, да, — пролепетал Игорь, озираясь по сторонам. — Всё нормально... Объясните мне только, где мы? Что это всё такое?

— Надо валить, — отрезала Настя.
— Она права, — поддержала Аня. — Выберемся отсюда, и тогда всё расскажем.

Мы быстро двинулись вниз по лестнице. Гнилые ступени стонали и прогибались под нашими ногами, осыпаясь трухой в пролеты. С каждым шагом вниз я чувствовала, как внутри нарастает липкий, холодный комок тревоги.

Сердце колотилось где-то в горле. Сработал ли мой план? Смогла ли я изменить будущее ребят? Костенко же не знает, где мы сейчас? Мы сейчас выйдем на улицу и не увидим его?

«Пожалуйста, пусть мы сейчас поедем домой. Пусть это закончится», — молила я про себя, вцепляясь в перила так сильно, что костяшки пальцев побелели. Но интуиция, обостренная после наркотического трипа, шептала обратное. Я кожей чувствовала: то, что мы увидим за порогом этого здания, нам точно не понравится.