Чернобыль: Эффект самокоррекции

Паша резко затормозил, едва не спровоцировав столкновение в нашей тесной группе.

— Ребят, стойте! — выдохнул он, оборачиваясь к Гоше.

— Гош, дай прибор.

— Зачем? — Гоша недоуменно захлопал глазами, прижимая девайс к себе.

— Я сказал – дай! — рявкнул Паша так, что Гоша вздрогнул и немедленно протянул ему устройство.

Настя испуганно прижала руки к груди:
— Что такое? Что происходит?

Паша ничего не ответил. Он взял прибор и с какой-то яростной решимостью швырнул его на грязный пол. Пластик хрустнул, по бетону разлетелись детали.
— У меня остался один патрон, — глухо сказал Паша, глядя в пустоту. Он медленно направил пистолет на сумку, в которой лежало то, что принесло нам столько бед.

— Нет! Подождите... — Аня рванулась вперед, её голос дрожал от сдерживаемых слез. — А что... что там с моим отцом? Я ведь даже не знаю, что с ним... Получилось у нас или нет?

Прежде чем Паша успел вставить свое слово, я сделала шаг вперед.
— Ань, посмотри на себя, — тихо, но отчетливо сказала я. — Если бы у нас ничего не получилось, если бы он погиб там, в восемьдесят шестом... тебя бы сейчас здесь просто не существовало. Ты – ходячее доказательство того, что всё было не зря.

Аня замерла, её губы дрогнули, а в глазах промелькнуло осознание этой простой и страшной истины.
Паша уже собирался нажать на спусковой крючок, когда Игорь, до этого стоявший тише воды, вдруг вскрикнул:
— Стой!

Мы все, как по команде, обернулись к нему. Подкастер выглядел так, будто увидел саму смерть.
— Не трать патрон, — прошептал он, выставив руки вперед. — Я... я что-то слышал. Там... за дверью. Там кто-то есть.

В этот момент у меня внутри всё оборвалось. Холодная волна ужаса окатила с ног до головы, заставляя сердце пропустить удар. Мой план... Моя отчаянная попытка спасти нас, запутать следы, переписать «сценарий» прямо на ходу – всё это только что рассыпалось в прах.

«Но как?! — билась в голове одна-единственная мысль. — Как он узнал? Как он нашел нас так быстро?»

Я была уверена, что выиграла нам время. Но этот тихий шепот Игоря и тяжелый рокот двигателя, донесшийся снаружи секундой позже, не оставляли сомнений. Костенко не просто знал, где мы – он ждал нас.

Мы все мгновенно присели на корточки, стараясь слиться с тенями. Я прижалась спиной к холодной, шершавой стене, чувствуя, как бетон вытягивает последнее тепло. Мир сузился до размеров этого темного холла, а в ушах пульсировало: «Ещё один провал. Это конец».
Я чувствовала, как моё сердце сорвалось с ритма и начало бешено колотиться о ребра, словно пойманная птица. Удары пульсировали в самых висках: тук-тук, тук-тук. Горло пересохло, а воздух стал таким густым, что его приходилось заглатывать с трудом.

«Вот сейчас, – пронеслось в голове, – сейчас настанет наш конец.». Каждая секунда тишины казалась затянувшейся петлей на шее.
Паша посмотрел на Игоря с такой неприкрытой злостью, что тот инстинктивно вжал голову в плечи. Паша не верил ему. Он считал, что это просто очередная трусливая уловка.

Игорь сглотнул, обвел нас безумным взглядом и, решившись на что-то, прошептал:
— Ладно... тогда... Дай мне пистолет.

Он протянул дрожащую руку к оружию. Это стало последней каплей. Паша, не раздумывая, перевел ствол и наставил пистолет прямо в лицо Игорю.
— Пошёл! — прошипел Паша, указывая стволом на выход. — Давай, давай! Сходи и проверь, раз ты такой слухач!

Игорь, белый как полотно, медленно поднялся. Он посмотрел на нас в последний раз – в его глазах застыл животный, первобытный страх. Он сделал шаг к дверям, затем еще один. Его фигура на мгновение замерла в проеме, окутанная ярким, неестественно белым светом, льющимся с улицы.
Настя, не в силах сдержать любопытство, смешанное с ужасом, начала выглядывать из-за края облупившейся стены. Её глаза расширились, а лицо исказилось в узнавании.

— Черт! Это же тот джип! — вскрикнула она.

Грохот выстрела, разорвавший тишину в клочья. Игорь рухнул на пороге, даже не успев вскрикнуть. Мертв.
Лёша среагировал мгновенно. Он рванул её за куртку обратно, повалив на грязный пол за мгновение до того, как воздух снаружи распорола автоматная очередь.

— Бежим! — рявкнул Паша.

Мы бросились обратно к лестнице, по которой только что спустились с такой надеждой. Ноги скользили по бетонной крошке, дыхание сбилось в один хриплый комок. Костенко сидел в джипе, не собирался нас отпускать. Он начал стрелять прямо по окнам первого этажа. Стекла разлетались в пыль, их острые, как бритва, осколки дождем посыпались на нас, царапая руки и впиваясь в одежду. Один крупный кусок звякнул о перила прямо перед моим лицом, обдав меня холодной стеклянной крошкой.
Мы взлетели на пролет выше и вжались в пол за массивной железной решёткой, которая когда-то отделяла архивный сектор.

— Да кто это такой?! — проорал Лёша, пытаясь перекричать грохот выстрелов и звон бьющегося стекла.

— Это Костенко! — огрызнулась я, пытаясь отдышаться.

Стрельба внизу на секунду стихла, сменившись тяжелым рокотом мощного двигателя.

— Ребят... — раздался тихий, дрожащий голос Гоши.

Я смотрела на Гошу, и моё сердце сжималось от ужаса. Его колотило в крупной дрожи, лицо стало серым, а по пальцам, которыми он прижимал бок, сочилась густая, тёмная кровь.
— Гош, всё будет хорошо, — прошептала я, пытаясь придать голосу уверенности. Но голос предательски дрожал. Какое там «хорошо»? Мне самой сейчас не помешала бы ударная доза успокоительного, чтобы просто не упасть в обморок прямо здесь, на пыльном полу.

— Теперь я точно труп... — прохрипел Гоша, его очки сползли, и взгляд стал затуманенным.

— Очкарик, ты чо? Кончай ныть! — Лёша подскочил к нему, перехватывая его за плечи, чтобы тот не завалился набок.

— Гоша, держись! — Паша коротко бросил мне сумку. — Там должны быть бинты. Ищи!

Я лихорадочно зарылась в сумку, выбрасывая лишнее. Пальцы наткнулись на аптечку. Пока Лёша что-то быстро и зло шептал Гоше, пытаясь привести его в чувство, я подняла край его кофты. Рана выглядела скверно. Кровь была горячей, слишком горячей для этого холодного здания. Она пачкала мои ладони, забивалась под ногти, и я с ужасом понимала, что не могу это остановить. Я начала накладывать повязку, стараясь не смотреть на то, как ослепительно белая марля мгновенно становится багровой.

— Слушай, может, попробуем через окно вылезти? — Лёша обернулся к Паше, кивая в сторону коридора.

— Давайте, я за вами, — скомандовал брат.

Я помогла Гоше встать. Он опирался на меня всей тяжестью, едва переставляя ноги. Я чувствовала каждый его прерывистый вздох своим плечом. Лёша с Настей метнулись к окнам, проверяя одно за другим, но каждый раз их встречал холодный металл.

— Там везде решётки! — закричал Лёша в отчаянии.

— С той стороны тоже! — отозвалась Настя.

К ним подбежал Паша, но вдруг замер. Он резко развернулся и вскинул пистолет в темноту коридора, откуда мы только что пришли.
— Он идёт! Прячьтесь!

Прятаться в этом пустом бетонном мешке было особо негде. Мы буквально ввалились за выступ одной из капитальных стен. Я аккуратно посадила Гошу на пол и сама опустилась рядом, закрывая его собой.

— Я не могу бегать... мне больно... — Гоша дышал часто и поверхностно.

— Тише, Гош, он услышит, — Настя прижала палец к губам, её глаза были расширены от ужаса.

И тут из коридора раздался голос. Громкий, уверенный, с пугающе знакомыми интонациями.
— Ну всё, мальчики и девочки, бежать некуда! — Голос эхом отражался от пустых стен, заставляя кровь стынуть в жилах. — Здесь везде решётки! Это здание КГБ СССР. Его строили так, чтобы отсюда никто не вышел без разрешения.

В коридоре послышались тяжелые, размеренные шаги.
— Я надеюсь, вы поняли, что я шутить не буду. Я этого момента двадцать семь лет ждал.

Двадцать семь лет? У меня в голове зашумело. Гул в ушах стоял просто невыносимый, похожий на шум приближающегося поезда. Гоша дышал всё тяжелее, кажется, пуля задела что-то важное. Он посмотрел на нас, и в его глазах была бесконечная усталость.

— Ребят... — прошептал он, едва шевеля губами. — Отдайте ему прибор. Пожалуйста, — произнёс Гоша и медленно закрыл глаза.

Мир вокруг перестал существовать. Был только Гоша – бледный, истекающий кровью на холодном полу заброшенного КГБ. Я лихорадочно задышала и начала хлопать его по щекам, стараясь вернуть из той тьмы, куда он ускользал.

— Гош, Гоша! Не засыпай, прошу тебя! — мой голос сорвался на крик, а слезы застилали зрение, превращая всё вокруг в размытые пятна.

Где-то за моей спиной ребята продолжали спорить, их голоса доносились как из-под толщи воды. Единственное, что меня сейчас волновало – это пульс Гоши, который становился всё слабее под моими пальцами.

— Я заберу у Паши прибор и всё исправлю, всё будет хорошо! — шептала я ему на ухо. — Всё будет хорошо... — Я коротко поцеловала его в лоб. Поцелуй со вкусом соли, пыли и крови. Я отчаянно пыталась передать ему хоть каплю своей жизни, своего упрямства.

Резкий выстрел и грохот выбили меня из оцепенения.

— Лёша! — истошно закричала Настя.

Она рванулась из-за укрытия в сторону дверного проема, туда, где засел КГБшник, но Паша успел перехватить её. Он буквально впечатал её обратно в стену.

— Паш, пусти! Пусти меня! — Настя билась в его руках, её лицо было искажено маской безумия и отчаяния.

— Стой, дура! — прикрикнул Вершинин, но она, извернувшись, вырвалась из его хватки.

Она выбежала в коридор, и Паша, выругавшись, бросился следом за ней. Мы с Аней остались сидеть на полу рядом с Гошей. Время растянулось. Каждая секунда была наполнена ожиданием смерти.

— Автомат! — услышала я голос Лёши где-то впереди.

Снова грохот очередей. Звук рикошетов от бетонных стен бил по ушам.

— А-а-а-а-а! Настя! — этот крик Лёши, полный такой боли, которую невозможно передать словами, оборвал внутри меня последнюю струну.

Ну вот и всё. Смерть Насти. Всё происходило слишком быстро, слишком жестоко. Почему это чёртово время не могло просто замереть? Слезы градом катились по щекам, а в ушах стоял такой невыносимый звон, что я перестала понимать, где реальность, а где кошмар. Выберусь ли я вообще живой? Есть ли в этом смысл теперь?

Внезапно в наше укрытие ввалился Паша. Вид у него был безумный: одежда в пыли, глаза дикие.
— Гоша! Гошан! Вставай, бежать надо! — Паша схватил Гошу за плечи, пытаясь поднять.

— Я не могу... Паш... не могу... — Гоша едва качнул головой, его глаза были полуприкрыты.

И снова выстрелы, совсем рядом. Пули вгрызались в угол стены, за которой мы прятались. Я зажмурилась, втягивая голову в плечи. В этот момент я уже приняла тот факт, что сейчас умру. Я просто ждала удара.
Паша понял, что Гошу не поднять. Он на мгновение замер, затем быстро стянул с себя куртку и накрыл ею парня, будто пытаясь защитить его хотя бы так. Затем он железной хваткой вцепился в мою руку.

— Надо бежать! Сейчас!

— Паш, я не пойду... — захлебываясь слезами, проговорила я, пытаясь вырваться. — Я не брошу его здесь!

— Ника, он убьёт тебя! Слышишь?! Если мы сейчас не уйдем, ляжем тут все! — Паша буквально выдернул меня с пола.

Я в последний раз посмотрела на Гошу. Его лицо в тени куртки казалось совсем серым. Я прижалась лбом к его лбу. В этот момент я не слышала криков Лёши и грохота очередей. Был только этот угасающий пульс. Я поцеловала его, и этот поцелуй был похож на клятву. Я знала: если я сейчас уйду с Пашей, то только для того, чтобы стереть эту секунду из истории. Чтобы этого холодного лба никогда не существовало.

Адреналин в крови закипал, превращая страх в какую-то дикую, первобытную энергию. Я не рассуждала. Я видела только край крыши и качающиеся верхушки деревьев. Один рывок – и я почувствовала секундную невесомость, прежде чем мир превратился в вихрь из жестких веток и хлещущей по лицу листвы. Треск ломающегося дерева, боль от острых сучьев, рвущих одежду и царапающих кожу, – и вот я на земле. Сердце колотилось где-то в горле, ладони были содраны в кровь, но я была жива.

Я задрала голову вверх, ловя ртом холодный воздух. Там, на самом краю, замерли Паша и Аня.

— Мы разобьемся! — долетел до меня отчаянный крик Ани.

— Другого выхода нет! — Паша уже готовился к прыжку, но внезапно они оба замерли, как вкопанные.

— Эй! — этот голос, спокойный и властный, заставил их обернуться.

Из тени дверного проема на крышу вышел Костенко. Он не бежал, не кричал. Он просто стоял там, держа их на прицеле, воплощение неотвратимого рока, который преследовал нас десятилетиями.
— Отойдите от края! — приказал он.

Паника снова затопила сознание, накрывая меня ледяной волной. Я смотрела на них снизу и не могла пошевелиться. В голове пульсировала страшная, невыносимая правда: Настя... Лёша... Гоша... Их больше нет. Нас осталось трое. Моё решение «плыть по течению» и надеяться на чудо привела к этой кровавой развязке. Нужно было бороться, нужно было кричать, кусаться, менять всё до последнего вздоха, а не просто ждать, куда выкинет нас время.

И вдруг...

— Бегите!! — из последних сил крикнул Гоша ребятам.

— Прыгай первым! — скомандовала Аня Паше.

Паша, коротко разогнавшись, прыгнул на дерево и быстро соскользнул вниз. Я ждала его внизу, пытаясь подстраховать. Пока брат спускался, Аня на крыше обернулась и замерла от ужасающей картины: Костенко нанёс Гоше ещё один удар ножом и хладнокровно оттолкнул его. Это зрелище ввело девушку в ступор.

— Аня, прыгай! — истошно закричал ей Паша с земли.

— Аня, давай! Мы здесь! — поддерживающе крикнула я, хотя понимала, что сейчас мы останемся только вдвоём.

Эти слова на мгновение отрезвили девушку, но было уже слишком поздно. Когда Аня подбежала к самому краю, Костенко выстрелил. Почувствовав резкую боль в груди, Антонова невольно расправила руки, и её тело полетело вниз. Аня умерла последней из группы...

— Аня-я-я!!! — истерично закричал Паша, не веря своим глазам.

Я подняла голову и увидела, как Костенко подошёл к краю крыши с пистолетом в руках. Не теряя ни секунды, я ухватила брата за кофту и потащила прочь от этого места. Паша, всё ещё находясь в шоковом состоянии, последовал за ней.
Я не задумывалась, куда бежать. Да и какая была разница? Казалось, этот чёртов сценарист, управляющий нашими жизнями, всё равно приведёт нас туда, куда требует сюжет. Сзади гремели выстрелы, но они лишь добавляли адреналина, выжигая остатки страха.

Мы влетели в здание бассейна «Лазурный». Паша, бежавший следом, споткнулся и упал. Я помогла брату подняться, и мы рванули дальше. На этот раз он уже бежал впереди. Мы взлетели на трамплин – у Паши оставался единственный вариант: снова отправиться в прошлое. И я должна была последовать за ним, чего бы это ни стоило.

— Ну всё. Конец вам, ребятки, — раздался голос мужчины, который уже поднялся на помост вслед за нами.

— Нож брось! — приказал Паша, балансируя на самом краю и крепко сжимая прибор.

Я прижалась к брату, словно он мог уберечь меня от всех опасностей этого мира.

— Ну, конечно, — пожал плечами Костенко, протягивая нож рукояткой вперед. — Бери!

— Ещё шаг — и я его отпущу! — выкрикнул Паша.

— А дальше что? Полетишь? — усмехнулся КГБшник.

Паша мгновенно вытащил прибор из сумки и активировал его. Я мертвой хваткой вцепилась в брата и почувствовала, как опора уходит из-под ног, проваливаясь в неизвестность. Началась безумная потасовка: мы втроем – Паша, Костенко и я – рухнули вниз.
Вода сомкнулась над головой, обжигая холодом и резким, до боли знакомым запахом хлорки. После пыли, гари и запаха крови из «того» времени этот химический аромат показался самым прекрасным на свете. Мы вынырнули почти одновременно, жадно хватая ртом воздух.

Мужчины были мокрыми насквозь, тяжелая одежда липла к телу, но ярость и десятилетия ненависти грели их лучше любого костра. Они начали выяснять отношения прямо здесь, среди бликов на воде и резкого запаха хлорки. Паша, не помня себя от горя из-за гибели ребят, хотел было наброситься на Сергея, но тот оказался быстрее – резкий, профессиональный удар в живот заставил брата согнуться пополам, хватая ртом воздух.
Но закончить драку им не дали. Тяжелая дверь бассейна со скрипом отворилась, и в помещение вошла дежурная в синем халате. Услышав шум борьбы и всплески, она воинственно выставила перед собой швабру.

— Эй! Вы что это тут делаете, окаянные?! — ее голос эхом разнесся под высокими сводами. — А ну вылезайте!

Костенко, тяжело дыша и вытирая воду с лица, обернулся к ней с поразительным спокойствием. Даже в мокрой одежде он умудрялся сохранять этот пугающий стальной стержень.

— Спокойно, мать. КГБ СССР, — бросил он, пытаясь восстановить дыхание.

Женщина, однако, оказалась не из робких. В 1986-м году люди знали цену порядку, но пьяных хулиганов боялись больше, чем призраков госбезопасности.

— Ты чё, пьянь?! Какое КГБ?! — закричала она, решительно направляясь в их сторону и замахиваясь шваброй. — Я вас всех сейчас так огрею, мигом протрезвеете! Ишь, моду взяли в бассейне по ночам купаться!

Костенко едва заметно поморщился. Он полез во внутренний карман куртки и достал кожаную корочку. Даже намокшее, это удостоверение магически подействовало на женщину.

— Полковник Игнатьев, — отчеканил он, показывая корочку. — Проводим секретные испытания в условиях, приближенных к экстремальным. Нам бы посушиться, мать... И без лишних вопросов.

Дежурная замерла, швабра в её руках медленно опустилась. Она недоверчиво переводила взгляд с удостоверения на мокрого полковника и обратно.
Я всё это время находилась в воде, чувствуя, как холод постепенно пробирается под кожу. Мои пальцы онемели, цепляясь за кафельный край. Паша, оправившись от удара, подошел к краю и протянул мне руку.

— Давай, Ник, — тихо сказал он. Его ладонь была горячей и крепкой. Он помог мне вылезти, и я, дрожа всем телом, встала на скользкий пол.

Мы стояли втроем перед растерянной женщиной: двое подростков с безумными глазами и взрослый мужчина, который только что убил наших друзей в другом времени, а теперь выдавал себя за полковника в этом.

Дежурная старательно водила утюгом по влажной ткани, выпуская облака пара. Она по нескольку раз проходилась по одним и тем же швам, но её взгляд, острый и подозрительный, то и дело возвращался к нашей странной троице.
Паша, обмотанный в колючее казенное полотенце, сидел на узкой лавке. Рядом с ним, совсем лишившись сил, примостилась и я. Меня укутали в безразмерный махровый халат, подпоясанный на скорую руку, и я тяжело опустила голову на плечо брата. Мои глаза были полуприкрыты – после всего пережитого реальность казалась вязким сном.
Костенко, тоже облаченный в халат, который смотрелся на его тренированном теле нелепо, стоял у шкафчиков. Он сохранял пугающее спокойствие, облокотившись на металлическую дверцу. Паша буквально прожигал его взглядом, полным ненависти. Когда молчание стало совсем невыносимым, Сергей заговорил первым:
— Да не смотрите вы на меня так. Я не хотел их убивать. Ваш друг сам не остановился, когда я ему сказал. А потом и выстрелил в меня...

— А Игоря? — голос Паши дрогнул от ярости. — Того парня внизу ты тоже не хотел убивать?!

— Да не ори ты так! — шикнул Костенко, покосившись на дежурную. — Я должен был вам показать, что всё серьёзно. А вы не поняли. Ну или... поняли, но как-то не так. В общем, так вышло.

— «Так вышло»?! — Паша резко выпрямился, едва не сбросив голову Ники со своего плеча. Он вскочил на ноги и подошел к мужчине вплотную. — Ты четверых наших друзей убил, мразь! Ты о людях говоришь как о мусоре!

— Сядь! — стальным голосом отрезал Сергей.

Паша, словно подавленный этой чудовищной волей, послушно сел обратно, опустошенно опустив голову. Я снова прижалась к его плечу, чувствуя, как брата бьет мелкая дрожь. Бывший капитан КГБ наклонился к Паше, прислонив руку к стене над его головой:
— А знаешь, сколько людей погибнет из-за этой аварии? Четыре человека – это маленькая жертва, чтобы попытаться всё предотвратить... И мне плевать, что ты по этому поводу думаешь! Ты для меня... — Мужчина вдруг осекся, выпрямился и холодно закончил: — Неважно!

Узнав у дежурной, что до аварии еще четыре часа, Костенко заметно расслабился и налил себе воды.

— Ты не сможешь её предотвратить, — подала голос Ника, не поднимая головы с плеча брата. Её голос звучал глухо и надломлено. — Мы пробовали. Мы пытались и не смогли.

— Я поумнее вас буду, Вероник... — бросил Костенко, а затем, задержав взгляд на парне, добавил: — И Павел.

— Это ты нас преследовал? Твой джип? — спросил Паша, восстанавливая в памяти бесконечную погоню.

— Да. Мне нужно было довезти вас в целости и сохранности. Это было трудно, уж поверь мне...

В этот момент Сергей вспомнил всё: как вытащил Игоря из моей мертвой хватки, как хладнокровно убивал охотников, прикрывая нам спины. Всё это время он был нашим невидимым и кровавым ангелом-хранителем, оберегая нас лишь для того, чтобы в итоге лично привести к этой финальной точке.

Я начала одеваться в ещё теплые от утюга вещи. Ткань неприятно колола кожу, словно напоминая о том, что времени на отдых у нас нет и не будет. Я всё ещё чувствовала себя заторможенной, мысли путались, а руки так сильно дрожали, что я никак не могла попасть собачкой в паз молнии на куртке.

В голове набатом била фраза Костенко: «У вас всё равно выбора нет». И самое страшное было то, что он был прав.

Я посмотрела на свои ладони – те самые, которыми я ещё совсем недавно пыталась удержать Игоря, и которыми только что гладила по волосам умирающего Гошу. Теперь эти руки должны были помогать человеку, который их и погубил.

— Ник, ты как? — тихо спросил Паша, подходя ко мне. Он мягко перехватил мои пальцы и сам застегнул мне куртку, глядя прямо в глаза.

Я глубоко вдохнула, стараясь не расплакаться прямо здесь, на глазах у этой ничего не понимающей дежурной.

— Я в норме, — соврала я, хотя внутри всё выгорело дотла. — Пошли. Если это единственный способ вернуть их всех... я сделаю что угодно.

Костенко уже стоял у двери, поправляя на себе одежду. Он даже не смотрел в нашу сторону, уверенный в своей власти над нами. Мы вышли из тёплого здания бассейна в тёплую припятскую ночь 1986 года.

Мы шли по ночной Припяти. Апрельские ночи здесь были удивительно теплыми и тихими, окутывающими город каким-то обманчивым спокойствием. Когда Паша в очередной раз поморщился и пожаловался на насквозь мокрую, хлюпающую обувь, Сергей лишь бросил через плечо:

— Потерпи. Ночи сейчас теплые, не замерзнешь.

Я шла следом, едва переставляя ноги. Каждый шаг давался с колоссальным трудом, словно к моим подошвам привязали пудовые гири. Колени подгибались, а перед глазами всё плыло от дикой усталости и пережитого шока.

— А куда мы идем-то? — глухо спросил Паша, озираясь по сторонам.

— Нам нужно переждать пару часов в том доме, — Костенко кивнул в сторону видневшейся впереди многоэтажки.

— А кто там живет?

— Я, — коротко отрезал Сергей. — Но меня самого всю ночь дома не будет. Заодно просохнете окончательно...

Я чувствовала, что силы покидают меня окончательно. Желудок скрутило от голода, а во рту пересохло. Я крепче сжала руку Паши, боясь, что если отпущу, то просто рухну прямо здесь, на этот чистый советский асфальт.

— Паш, я голодная... — устало прошептала я, едва выговаривая слова. — Идти больше не могу.

Паша притянул меня ближе к себе, давая опору. Он посмотрел на Костенко, в его взгляде всё еще читалась ненависть, но сейчас в ней примешивалась безысходность. Мы были полностью в руках человека, который разрушил наши жизни, но он же был нашей единственной надеждой на то, чтобы всё исправить.

Сергей запустил нас в квартиру. Из последних сил я дошла до дивана и устало плюхнулась на него, чувствуя, как каждая мышца в теле противно ноет. Паша присел рядом, не выпуская моей руки. Костенко тем временем перестал бренчать посудой на кухне и вошел в комнату, неся нехитрую еду. Паша лишь качнул головой, отказываясь, и молча пододвинул всё мне.

Я начала есть, почти не чувствуя вкуса, а Паша, не сводя глаз с нашего «хозяина», задал вопрос, который явно мучил его всю дорогу:

— А сейчас ты кто?

Мужчина помешкал около минуты, прежде чем ответить, словно подбирая наиболее подходящую маску.

— Частное охранное предприятие... — ответил он наконец. — В Харькове.

— Бандит? — усмехнулся Паша. Он прекрасно видел, как Сергей замялся, и ложь была слишком очевидной.

— Да... Благодаря вам, — отрезал Костенко. Он встал в дверном проеме, скрестив руки на груди, и пристально посмотрел на нас. — Я тогда... ваши паспорта и остальные вещи увидел... Я голову сломал, сколько времени прошло. Я понять не мог. А потом первое, что меня стукнуло – это развал Союза. Я и паспорта такие, как у вас, увидел. Ну и мобильники... И тогда я понял, что вы только родиться ещё должны. Я видел, кстати, тебя, Паш, в день твоего рождения.

— Погоди, — я перебила его, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Ты сказал, что паспорта наши видел? Я лично прятала вещи! Ты не мог просто взять и найти их!

Костенко на мгновение замялся, его взгляд стал странным, туманным, а затем он коротко усмехнулся – сухо и безрадостно.

— Да это вообще мистика какая-то, — начал он, и в его тоне прорезалось что-то похожее на суеверный трепет. — Я в кабинете сидел, когда взрыв на станции произошёл. Грохот, стекла дрожат, я отвлёкся буквально на секунду, в окно посмотрел... Поворачиваюсь назад, а у меня прямо на столе лежат ваши документы и эти плоские черные трубки. Телефоны ваши. Кстати, на них я и посмотрел дату, когда вы сюда переместились.

По коже пробежал мороз. От этой мысли становилось не по себе: человек, который десятилетиями хранил нашу судьбу в своем сейфе, наблюдал за нами всю нашу жизнь, с самого первого вздоха. Но страшнее было другое.

В очередной раз я убедилась: что бы я ни делала, как бы ни пыталась перехитрить систему и спрятать улики – всё бесполезно. Сценарист просто напишет ход событий так, как ему выгодно, подкинет вещи прямо на стол врагу, лишь бы довести нас до нужного финала. Мы были игроками, которые думали, что у них есть выбор, пока автор просто переставлял декорации у нас за спиной.

— И меня видел? — спросила я, подняв на него усталый взгляд. В горле встал ком от осознания, что наше будущее для него было лишь затянувшейся кинолентой, которую он просмотрел до дыр.

— Видел, — усмехнулся Сергей, и в этой усмешке не было ни капли тепла. Только холодный расчет охотника, который слишком долго ждал свою добычу и наконец загнал её в угол. — Я помню твои слова, Ника. Ты ведь летом родилась, пятого июня.

В воздухе повисла тяжелая, удушливая пауза. Я почувствовала, как взгляды ребят скрестились на мне, но тяжелее всего был взгляд Паши – острый, как скальпель.

— Погоди... — Паша медленно повернулся ко мне, игнорируя Костенко. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты сейчас серьезно? Ты знала, что он может найти нас по документам?

— Я... я... — слова застревали в пересохшем горле. — Наверное. Я думала, если я их уберу, он нас не вычислит в будущем...

— Что самое интересное... — внезапно вмешался Костенко, забавляясь разгорающейся ссорой. — Когда Игорь к вам в квартиру пробрался, ты ведь как будто знала, что он за деньгами пришел. Верно?

Мы с Пашей одновременно обернулись к нему. Костенко стоял, расслабленно прислонившись к косяку, но в его глазах плясали торжествующие искорки.
— Он мне тогда смску отправил, что не может их украсть, — продолжал Сергей, глядя прямо на меня. — Сказал, что ты на него так смотрела, будто видела насквозь. Самому пришлось к вам заходить пока вы отвлечены были.

Паша медленно перевел взгляд на меня. В его глазах я увидела то, чего боялась больше всего – ледяное отчуждение.
— Ты и об этом знала? — тихо спросил он. Голос его стал пугающе спокойным. — Ты знала, что он придет за деньгами? Знала, кто он такой, когда он стоял у нас на пороге?

— Паш, я всё объясню... — голос мой сорвался, превратившись в жалкий шепот. Я снова попыталась сделать шаг к нему, но наткнулась на такой ледяной взгляд, что замерла на месте.

— Что ты объяснишь?! — взорвался он, и этот крик эхом ударился о пустые бетонные стены. — А я-то всё думаю: что с тобой происходит? Почему ты дерганая такая, почему на пустом месте в истерику впадаешь? Думал... думал, ты просто боишься, что родаки нас за деньги прибьют. А ты...

Он замолчал на секунду, тяжело дыша, и в этой тишине я услышала, как за стеной глухо скрипнула дверь – Костенко, потеряв интерес к нашей семейной драме, ушел в другую комнату, оставив нас один на один с этой правдой.

— Ты вообще кто такая? — Паша выплюнул эти слова мне в лицо, и в его голосе не было ничего, кроме брезгливости и страха.

Сердце пропустило удар, а потом зашлось в бешеном, болезненном ритме. Всё. Моя тайна, которую я так бережно хранила, которую кутала в ложь и недомолвки, была раскрыта. Всё это время я лезла из кожи вон, стараясь сделать всё, чтобы спастись самой и спасти ребят. Я металась между прошлым и будущим, пыталась обмануть и переиграть сценарий. Но что в итоге?

Для Паши я – чужая. Оболочка его сестры, внутри которой поселилось нечто непонятное и пугающее. Я чужая для этого мира. Для этого времени. Для всех, кого я успела полюбить.
На глаза налились тяжелые, жгучие слёзы. Мир вокруг расплылся, превращаясь в мутное пятно. Я смотрела на Пашу и видела, как он инстинктивно сжимает кулаки, защищаясь от меня. От той, которую он еще вчера называл родным человеком.

— Паш... — всхлипнула я, чувствуя, как внутри всё окончательно рушится. — Пожалуйста...

Но он просто отвернулся, не желая больше слушать ни единого слова. В пустом коридоре Припяти я осталась стоять совершенно одна – человек без имени, без прошлого и, кажется, теперь уже без будущего.

— Какой план? — сухо спросил Паша у старшего Сергея, по-прежнему не удостоив меня даже мимолетным взглядом. Его голос был выжженным, пустым. Я видела, как он сжимает челюсти – так сильно, что на щеках ходили желваки. Для него я сейчас была опасным объектом, подкинутым в его жизнь.

— Сейчас возьмем ключи от моей машины, — ответил Сергей-старший, стараясь не смотреть на нашу семейную драму. — На работу я всё равно еду на служебной, так что эта нам пригодится.

Но не успел он закончить фразу, как тишину квартиры разрезал резкий, скрежещущий звук – кто-то снаружи вставлял ключ в замочную скважину. Металл лязгнул о металл, и мы все замерли, перестав дышать.

— Прячьтесь! Живо! — скомандовал Костенко-старший, его голос мгновенно стал стальным.

Сам он бесшумно, как тень, скрылся в глубине коридора, а мы с Пашей рванули к дверным косякам в разные стороны. Я вжалась в стену, оказавшись прямо напротив него. Наши глаза встретились. Я ждала хотя бы капли прежнего тепла, но Паша смотрел сквозь меня, как сквозь грязное стекло.

Дверь медленно отворилась, пропуская полоску света из подъезда, и на пороге появился... он. Молодой Сергей Костенко, капитан КГБ из 1986 года. Тот самый, который несколько часов назад вжимал ствол пистолета мне в зубы.

Он зашел уверенно, привычным жестом захлопнул дверь, но тут же замер. Его интуиция, еще не притупленная десятилетиями ожидания, сработала мгновенно: рука метнулась к кобуре, и через секунду вороненый ствол Макарова уже смотрел в нашу сторону.

— Выходи! — скомандовал он холодно, и от этого голоса у меня подкосились ноги. — Из-за двери, медленно! Руки так, чтобы я видел!

Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Страх перед иглами, перед подвалом, перед этим человеком парализовал меня. Я сделала нетвердый шаг вперед, пытаясь выдавить улыбку:
— Привет... А я вот в гости...

— Назад! — вдруг рявкнул Паша.

Прежде чем я успела сообразить, он резко рванулся вперед и загородил меня своим плечом, закрывая от прицела молодого Костенко. Это был мгновенный, животный рефлекс. Он стоял между мной и пулей, но я видела его спину – напряженную, чужую. Он защищал меня, но не обернулся, чтобы проверить, в порядке ли я.
Молодой Сергей на мгновение опешил. В его глазах отразилось полное замешательство – недавно мы сбежали из закрытых кабинетов а сейчас стоим в его квартире.

— Ты... как вы тут?.. — начал он, переводя взгляд с Паши на меня. Дуло пистолета дрогнуло.

— Паш... — прошептала я ему в спину, невольно коснувшись его куртки.

Он дернул плечом, сбрасывая мою руку, словно само моё прикосновение было ему противно.
— Молчи, — бросил он, не оборачиваясь. — Я делаю это не ради тебя.

Из тени другой комнаты, как разъяренный призрак из будущего, на молодого Сергея вылетел Костенко-старший. Удар был мощным, профессиональным. Между ними – двумя версиями одного и того же человека – завязалась яростная, жуткая драка. Это было похоже на борьбу человека со своим собственным отражением, только отражение было старше, злее и сильнее.

Я тут же метнулась к Паше, инстинктивно прячась у него за спиной. Мы стояли, не в силах отвести глаз от этого зрелища: грохот мебели, тяжелое дыхание, глухие удары. Две судьбы столкнулись в одной тесной советской прихожей.

Победу в этой схватке с самим собой одержал Костенко-старший. Опыт и холодная ярость взяли верх над молодостью: через пару минут тяжелого сопения и грохота перевернутого стула, он защелкнул наручники, пристегнув молодого капитана к чугунной батарее.
Молодой Сергей, тяжело дыша и сплевывая кровь, смотрел на свою постаревшую копию с нескрываемым ужасом и непониманием. Но как только старший Костенко выпрямился и развернулся к нам, он увидел перед собой дуло пистолета.
Паша, успевший подобрать выроненное оружие молодого Сергея, целился точно в голову «нашему» Костенко. Его рука не дрожала. В глазах брата горела вся та боль за Лёшу, Настю, Гошу и Аню, которую он сдерживал до этого момента. И еще там была ярость на меня – за ложь, которую он не мог простить.

— Паш, не нужно! — я быстро подошла к нему и положила руку на его плечо, чувствуя, как под пальцами напряжена каждая мышца. — Убив его, мы ничего не исправим. Он нам нужен, чтобы дойти до конца. Пожалуйста, опусти...

— Девчонка права, Паш, — согласился Костенко-старший, даже не вздрогнув перед прицелом. Он смотрел на Пашу с каким-то странным, почти отеческим вызовом. — Если я умру сейчас, вы даже до проходной не доедете.

Паша еще несколько секунд сверлил его взглядом, а затем медленно, словно через силу, опустил пистолет. Напряжение в комнате было таким густым, что его можно было резать ножом.
Мы вышли из квартиры, оставив молодого Костенко пристёгнутым к батарее. Я обернулась в последний раз. Молодой Сергей смотрел на нас, и в его взгляде не было ярости – только бесконечное, пугающее замешательство. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком.

***

Мы взобрались на самую верхотуру. Ветер здесь, на высоте, был холодным и резким, он трепал волосы и закладывал уши, но я почти не чувствовала его – всё внимание было приковано к гигантскому силуэту четвёртого энергоблока, который серой громадой высился на фоне ночного неба.

— Всё просто: берём РПГ и стреляем по трубе, — голос Костенко звучал буднично, будто он давал инструкцию по сборке мебели, а не планировал теракт десятилетия.

Когда Паша начал задавать вопросы, я не выдержала. Адреналин и страх вылились в защитную реакцию:
— Паш, не тупи! — съязвила я, крепче сжимая рукоятку револьвера. — Труба упадет, реактор заглушат, работы остановят. Это единственный шанс!

Паша бросил на меня короткий, тяжелый взгляд. В нем не было согласия – только холодное напоминание о том, что он мне больше не верит. Но спорить не стал. Костенко уже возился с тубусом РПГ, прицеливаясь. В этот момент снизу донёсся визг тормозов и свет фар разрезал темноту. Сердце ушло в пятки. Две машины. Чёрные волги.

— Придётся защищать парней, — пронеслось в голове.

Я увидела молодого Костенко – того самого, которого мы оставили в квартире. Он выскочил из машины, и воздух тут же наполнился свинцом. Грохот выстрелов на такой высоте казался оглушительным. Я вжалась в холодные перила, зажмурившись на секунду, а потом, вспомнив, зачем я здесь, выставила руку с револьвером.

Бах! Бах!

Пули уходили «в молоко», рука дрожала, а отдача неприятно била в запястье. Но я продолжала нажимать на спуск, надеясь хотя бы отвлечь их.
Взрыв машины внизу на мгновение ослепил меня. Жар от огня долетел даже до нас. Костенко-старший отстреливался с каким-то пугающим азартом, пока Паша дрожащими руками наводил РПГ на цель.

Выстрел. Ослепительная вспышка.

Труба, этот символ станции, медленно, словно в замедленной съёмке, надломилась и с чудовищным грохотом рухнула вниз. В ту же секунду окна блока начали гаснуть одно за другим. Мир погрузился в полумрак.
Я смотрела вниз, боясь моргнуть. Там, внизу, Костенко-старший нажал на курок в последний раз. Гротескная сцена: человек убивает своё прошлое. И в ту же секунду его силуэт начал таять. Он не просто упал – он растворялся в воздухе, становясь прозрачным, пока не исчез совсем. Только его пистолет с сухим металлическим звоном ударился об лестницу, отскакивая от ступенек.

Дзынь. Дзынь. Тишина.

Меня накрыла паника. Я начала судорожно ощупывать свои руки, плечи, лицо.
— «Я здесь? Я не исчезаю?» — горло перехватило, я не могла сделать нормальный вдох. Дыхание стало частым и рваным.

Паша медленно опустил пустой тубус РПГ. Он не бросился ко мне, не обнял, как сделал бы ещё вчера. Он просто повернул ко мне голову. Его взгляд был тяжелым, колючим, лишенным всякого тепла.

— И что теперь будет? — сухо спросил он.

В этом вопросе не было надежды, только усталость и бесконечное подозрение. Он ждал ответа от той, которая всё знает.

— Я не знаю, Паш... — прошептала я, чувствуя, как по щекам ползут слезы. — Правда, не знаю.

Я смотрела на него и кожей чувствовала, как он меня ненавидит. Эта тихая, холодная ненависть за ложь, за недомолвки, за то, что я оказалась не той, за кого себя выдавала, выжигала меня изнутри. В душе мне до крика хотелось, чтобы он просто поддержал меня. Чтобы подошел, крепко сжал за плечи и сказал: «Мы смогли, Ника, у нас всё получилось». Но вместо этого между нами стояла невидимая стена. Весь негатив, исходящий от него сейчас, буквально кричал мне: «Держись от меня подальше».

Но внизу всё ещё были люди с автоматами, а бежать нам было некуда. Понимая, что миссия выполнена и сопротивление теперь – это просто самоубийство, Паша медленно поднял руки. Я сделала то же самое, чувствуя, как револьвер выскальзывает из ослабевших пальцев.
Нас не просто схватили – нас буквально вмяли в холодный металл площадки. Грубые руки, запах дешевого табака и тяжелые сапоги. К нам применили силу без лишних разговоров: заломили руки так, что в плечах что-то хрустнуло, и, подгоняемые прикладами автоматов, спустили вниз.

Нас везли в местный отдел КГБ в закрытом «бобике». Внутри было темно и пахло бензином. Паша сидел напротив меня, его лицо было в кровоподтеках, он старался не обращать на меня никакого внимания. Нас завели в здание и растолкали по разным камерам. Железная дверь с лязгом захлопнулась, отсекая меня от брата и от всего мира. Я осталась одна в тесном помещении с голыми стенами и тусклой лампочкой под потолком.

Я опустилась на ледяную скамью, глядя на свои исцарапанные руки. В голове билась только одна мысль: Мы это сделали. Труба упала. Света нет. Реактор не взорвется.
Сердце колотилось где-то в горле. Реальность вокруг начала вибрировать, как будто пространство вокруг меня превращалось в помехи на старом телевизоре. Звуки шагов в коридоре стали затихать, а стены – терять четкость.

«Интересно... — пронеслось в голове, пока сознание медленно уплывало, — встречу ли я там, в новом будущем, ту, другую версию себя? Будет ли она счастлива? Будет ли она знать, какой ценой ей досталось это спокойное небо?»

Минута... Две...

Пространство окончательно подернулось рябью. Я зажмурилась, чувствуя, как тело становится невесомым, и я проваливаюсь в ослепительную белую вспышку.
Вернувшись в своё время, я первым делом жадно глотнула воздух. Он не пах гарью или хлоркой – это был обычный, свежий воздух весеннего дня. Я огляделась. Камера, в которой я только что сидела, выглядела точно так же, как в прошлом, но была одна существенная разница: тяжёлая железная дверь была открыта настежь.

Мы с Пашей вышли в коридор одновременно. Наши взгляды встретились – в них читались и страх, и робкая надежда. Стены здания были обвешаны советскими плакатами, призывающими к труду и порядку, но всё вокруг было чистым, отреставрированным. Никакой заброшенности.
Мы вышли на крыльцо, щурясь от яркого солнца. Припять... она не была мёртвой. Город шумел вдали звуками машин и детскими голосами.

— Эй, есть кто-нибудь? — крикнул Паша, всё ещё по инерции ожидая нападения.

— Ты что, парень?! С ума сошёл – орёшь?! — к нам бодрым шагом подошёл старик в чёрной фуражке. — Я милицию сейчас вызову! Как вы сюда влезли?

— Мы?... Мы не влезли. Нас привели, — Паша растерянно посмотрел на меня, по привычке ища поддержки, но тут же осекся, вспомнив, что я для него теперь — чужой человек. Он снова огляделся. — А где все эти... КГБшники?

— Кто «эти»? — старик нахмурился, поправляя фуражку. — Музей сегодня не работает. Воскресенье!

— Музей?! Какой музей?

— Музей КГБ! — мужчина с гордостью указал ладонью на вывеску над входом. На ней золотыми буквами было выведено название, а ниже висело расписание, подтверждающее, что сегодня выходной.

— Паш, уходим, — быстро прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от жуткого предчувствия. — Это другое время.

Я попыталась взять его за руку, но он инстинктивно отстранился, словно от удара тока. Однако пошел следом, понимая, что в этом новом, сияющем мире он ориентируется еще хуже меня. Мы отошли на приличное расстояние, скрывшись в тени каштанов, прежде чем Паша заговорил.
— Что за хрень?.. — он остановился, тяжело дыша. — Получилось?.. Аварии не было?

— Не было, — с грустью ответила я, глядя на проходящих мимо людей в странной, непривычной одежде. — Этот музей тут двадцать семь лет стоит, с момента, как КГБ-шники станцию якобы спасли... Костенко героем посмертно наградили.

— Об этом ты тоже знала? — резко спросил Паша, замирая на месте. В его голосе сквозило уже не просто подозрение, а усталая обреченность.

— Когда из здания выходили, плакат в фойе видела, — я старалась говорить спокойно, хотя голос подрагивал. — Там его портрет в траурной рамке. Он погиб тогда, на башне.

— Так, и где же новости почитать? — Паша начал лихорадочно озираться. — Нам нужно понять, в каком мире мы оказались.

Я огляделась и увидела неподалёку современный, но странный на вид терминал.
— Пошли туда, — я потащила Пашу к терминалу. — Тут это теперь «Рунет» называется, — тихо прошептала я, всматриваясь в интерфейс на экране. — Только веди себя спокойно. Старайся не выглядеть подозрительным. Мы для них – пришельцы из несуществующего прошлого.

Голос из терминала звучал бесстрастно, с легким металлическим оттенком, что делало смысл сказанного еще более жутковатым. Мы стояли, вцепившись в края металлической стойки, и смотрели, как на экране сменяются кадры: черно-белые снимки разрушенного американского реактора, люди в защитных костюмах на фоне Капитолия, заголовки газет на английском с огромными красными буквами «CATASTROPHE».

— 7 августа 1986-го года произошло разрушение второго энергоблока атомной электростанции Калверт-Клиффс в штате Мэриленд... — продолжал чеканить голосовой помощник. — Авария расценивается как крупнейшая за всю историю...

— Твою мать... — выдохнул Паша, и я видела, как побелели его костяшки пальцев. — Это произошло в США?! Теперь Зона там? Но если всё изменилось...

— Паш, посмотри, — я дрожащей рукой указала на нижний угол экрана, где бежала новостная строка.

— «Генеральный секретарь ЦК КПСС прибыл с визитом в Вашингтон для оказания гуманитарной помощи пострадавшим штатам». Союз не просто выстоял, он стал мировым лидером...»

В голове не укладывалось. Сработал тот самый эффект самокоррекции, о котором предупреждал учёный: время – это саморегулирующаяся система. Предотвратив катастрофу здесь, мы просто выдавили её в другую точку планеты, спровоцировав ужас в Штатах. Но в моей голове не укладывалось другое.

Пока Паша изучал политические новости, я дрожащими пальцами начала искать информацию о нас. В этом странном «Рунете» я быстро нашла аккаунты Лёши, Насти и Гоши. Они были здесь – живые, другие, настоящие. Но когда я ввела своё имя... пустота.
Я искала снова и снова. Другие Вероники, другие фамилии, но не я. Сердце пропустило удар, а в животе поселился холод. Может, я просто не пользуюсь социальными сетями в этом мире?

«И правильно делаю, — попыталась я успокоить себя, — меньше знают – крепче спят». Но глубоко внутри закралось страшное подозрение: если история изменилась так сильно, осталось ли в ней место для меня?

— Я знал, что найду кого-нибудь из вас здесь в этот день, — раздался спокойный мужской голос за нашими спинами.

Мы с Пашей резко обернулись. Перед нами стоял мужчина – статный, с добрыми, но бесконечно грустными глазами.

— Я вас знаю... — Паша нахмурился, лихорадочно перебирая обрывки памяти. — Вы отец Ани, да?

— Лены, — поправил он с мягкой улыбкой. — Аня – это та девочка из будущего. Я никогда не забуду их в своей жизни. Аня, Настя и Гоша... Они пришли ко мне тогда, в восемьдесят шестом. Они сказали, что с ними было ещё трое ребят. Лёша, Паша и... ещё одна девушка, Вероника. Кажется, так её звали.

— Ника – это я! — отозвалась я, шагнув вперед и неосознанно прижав руки к груди.

— Приятно познакомиться, наконец-то, — искренне сказал он, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Аня мне много рассказывала про вас. Все эти годы я ждал этого дня.

— Но как... как вообще всё это возможно? Вы помните нас? Из того времени?

— Нам не удалось помешать аварии. Нас поймали, — рассказывал Антонов, и в его голосе слышалась тяжесть прожитых лет. — А вы как-то смогли. Я многое узнал... И про взрыв трубы, и про мальчишку с девчонкой, которые исчезли прямо из Управления КГБ. Я знал, что вам понадобится помощь...

— Подождите, — тяжело вздохнул Паша, прижимая ладони к вискам, начиная соображать. — Я ничего не понимаю. Наших друзей убили. Мы сами видели! Своими глазами! А теперь они все живые, судя по соцсетям?

— Меняя прошлое – ты меняешь будущее, — Сергей посмотрел на Пашу с глубоким сочувствием. — Я сам видел те кадры аварии, которые ваши друзья привезли с собой из «того» будущего. Во что превратилась станция, как вымерло всё вокруг. Никто не знает, а я знаю. Я всё помню...

— А Аня? — Паша вдруг вскочил, и я увидела, как его лицо побледнело. Голос его дрогнул, в нем слышалась надежда, перемешанная с животным страхом. — У вас одна дочь?

— Лена. А что? — Антонов вопросительно поднял бровь, глядя на парня с искренним непониманием.

— Всё изменилось... — Паша начал пятиться, качая головой. Он выглядел так, будто ему только что нанесли физический удар. — Чёрт, всё изменилось! Аня... её нет? Есть только  Лена? Мы всё стерли?

Его дыхание стало сбивчивым, он явно был на грани истерики. Я быстро подошла к нему и крепко схватила за предплечье, заставляя остановиться.

— Паш, успокойся! — твердо сказала я, заглядывая ему в глаза. — Аня жива, слышишь? Она жива и здорова. Я тебе чуть позже всё объясню, обещаю. Просто сейчас не время, Паша. Верь мне.

Он замер, глядя на меня широко раскрытыми глазами, пытаясь осознать мои слова. Я знала то, чего он еще не понимал: если в этой реальности родилась Лена, это не значит, что Ани не существует. Просто всё стало гораздо сложнее.

— Время не прощает просто так тех, кто его меняет, — Сергей Антонов положил ладонь на плечо парня, пытаясь вернуть его в реальность. — Теоретически невозможно было предположить, как всё обернётся. Вы здесь чужие. Для этого мира вас официально не существует.

— А Вы...? — Паша перевел взгляд на мужчину. — А вы всё откуда это знаете?

— Последние двадцать семь лет я только это и изучал. Каждую секунду той ночи, каждое ваше слово, переданное Аней из будущего.

— Ну и как? Успешно? — Паша нервно усмехнулся, пытаясь взять себя в руки.

— Было бы не очень, если бы однажды ко мне в руки не попало бы вот это, — Антонов раскрыл сумку и достал знакомый нам до боли прибор. Металлический корпус тускло блеснул на солнце. — Его нашли на дне бассейна... Тогда, в восемьдесят шестом.

Я невольно отступила на шаг. Этот прибор был причиной смертей наших друзей, он был нашей тюрьмой и нашей единственной надеждой.
— Он... он работает? — прошептала я, глядя на индикаторы.

— Я потратил годы, чтобы восстановить его, — ответил Антонов. — И сегодня он активировался сам. Видимо, почувствовал ваше возвращение.