С любовью Эви

Я попыталась встать с койки, но едва мои ноги касались пола, как комната резко качнулась и закружилась в безумном хороводе. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью, а к горлу мгновенно подступила тошнотная волна.
​Утро этого адского дня началось с того, что у меня началось дикое, невыносимое головокружение.
​Я судорожно вцепилась пальцами в край матраса, зажмуриваясь до цветных вспышек перед глазами. Потолок и стены будто менялись местами, а воздух в комнате стал окончательно спертым и горячим, хотя кондиционер над дверью тихо гудел.
​- Эви, ты чего там копаешься? - раздался громкий, звёнящий голос Рики. Она уже стояла у зеркала, натягивая чистую футболку и абсолютно не скрывала своего отличного настроения. - Мы вообще-то на завтрак опоздаем.
​- Заткнись... - прошептала я, но из горла вырвался лишь жалкий, хриплый звук, который она даже не услышала.
​Я попыталась сделать глубокий вдох, но грудную клетку снова сковал привычный спазм. В глазах темнело, а кончики пальцев рук, вопреки жаре помещения, обдало знакомым, опасным ледяным холодом. Мой организм просто отказывался работать. Четыре дня ада, предательства, истощения и сдерживаемого льда давали о себе знать.
​Я чувствовала: сегодня всё зайдёт слишком далеко. Я больше не смогу это удерживать.
Я кое-как поднялась с койки, опираясь о холодную стену, чтобы просто не рухнуть на пол. Ноги были ватными, подкашивались при каждом шаге, а левая колено пронизывала тупая, стреляющая боль. Я шла последней, заметно хромая и качаясь из стороны в сторону, словно пьяная. Перед глазами всё плыло, тёмные пятна то и дело застилали обзор, а каждый шаг отзывался гулким эхом в висках.
​Но пока мы шли по длинному, стерильному коридору к столовой, никто из них даже не повернул головы.
​Они шли впереди шумной, весёлой гурьбой. Минхо о чём-то оживлённо спорил с Рики, активно жестикулируя, и она громко, заливисто хохотала на весь коридор. Фрайпан и Уинстон обсуждали сегодняшнее меню, а Ньют и Томас о чём-то тихо переговаривались, полностью ушедшие в свои мысли.
​Никто не обернулся. Никто не спросил, почему я отстаю на десяток шагов. Никто не заметил, как я тяжело, с хрипом дышу, хватаясь рукой за металлические поручни на стенах, чтобы не упасть.
​Для них я уже просто перестала существовать. Я была невидимкой, призраком, который плелся сзади и только портил им идеальную картину «спасения».
​Слёзы снова подступили к глазам, но я сжала челюсти до хруста, заставляя себя двигаться дальше. Лед внутри меня, подпитанный этой леденящей душу пустотой и одиночеством, пробирался всё ближе к поверхности. Я чувствовала, как под кожей на ладонях закипает настоящий мороз, и теперь мне становилось абсолютно всё равно, увидит это кто-то или нет.
Я только хотела выпустить весь скопившийся лед прямо из рук, разнести эти проклятые стены и заморозить всё вокруг, как перед глазами снова выросла фигура в идеальном сером костюме.
​Дженсон остановился прямо передо мной. На его лице играла отвратительно тёплая, заботливая улыбка, а глаза смотрели с фальшивым сочувствием.
​- Привет, дочурка. Ты как? - громко, на весь коридор произнёс он.
​От этих слов меня буквально разнесло.
​Мой разум на секунду отключился от шока и дикой, удушающей ярости. «Дочурка»?! Какая, к чёрту, дочурка?! Лед на моих ладонях мгновенно превратился в иней, а воздух вокруг нас ощутимо похолодел, покрывая стену за моей спиной тонким слоем изморози.
​И в эту же секунду парни и Рики, шагавшие впереди, замерли как вкопанные.
​Шумные разговоры и смех смело в одно мгновение. В коридоре воцарилась звенящая, мёртвая тишина. Минхо медленно, с полным немого шока лицом обернулся первым. За ним развернулись Ньют и Томас, уставившись на меня так, словно увидели перед собой монстра.
​- Что ты... как ты его назвала?.. - сбито проговорил Томас, отступая на шаг назад.
​- Чего? - мой голос сорвался на опасный, истерический крик, а перед глазами окончательно потемнело от боли и запредельного давления. - Какая я тебе дочурка, тварь?! Что ты им наплёл?!
​Я сделала шаг к Дженсону, задыхаясь от нехватки воздуха, но ноги подкосились, и ледяная судорога окончательно скрутила руки.
- Эй, солнышко, ты что, родного отца не узнаёшь? - с той же ядовито-ласковой улыбкой проговорил Дженсон и сделал шаг ко мне, протягивая руку, будто хотел похлопать по плечу.
​Меня переклинило. Окончательно и бесповоротно.
​- Не смей... ко мне... прикасаться! - задыхаясь, прохрипела я.
​От этого ядовитого слова «отца» внутри меня будто рванула плотина. Вся эта скопившаяся за четыре дня боль, предательство, удушье, слёзы и безысходность вырвались наружу единым ледяным штормом.
​Мой контролируемый с таким трудом лед больше не подчинялся разумным мыслям. Кожа на руках моментально побледнела до синевы, а с пальцев сорвалась волна лютого, трескучего мороза. Взрывная волна инея и льда ударила во все стороны: стены коридора со скрежетом покрылись толстой коркой льда, свет в лампах на потолке с треском замкнуло и замигал, а воздух в коридоре в одну секунду опустился до глубокого минуса.
​Дженсон отшатнулся, едва успев прикрыть лицо руками - его идеальный костюм мгновенно покрылся инеем.
​А парни замерли, окончательно потеряв дар речи.
​Я увидела, как у Минхо буквально отвисла челюсть, а глаза расширились от дикого, нечеловеческого ужаса. Ньют сделал шаг назад, заслоняя собой ошеломлённую Рики, а Томас уставился на мои горящие неземным холодом руки так, словно увидел перед собой воплощение самого дьявола.
​- Эви... - выдохнул Минхо, и в его голосе больше не было той холодной отстраненности. Там был чистый, первобытный страх. - Что... что ты такое?..
​- Я?! - я зашлась горьким, безумным смехом, чувствуя, как от дикого перенапряжения из носа капает тёмная кровь, замерзая прямо на лету. - Вы же сами хотели, чтобы я не мешала?! Вы же забыли меня! Нате, смотрите!
​Зрение окончательно затянуло тёмной пеленой. Ноги подкосились, и я рухнула на колени прямо на покрытый льдом, скользкий пол коридора, не в силах больше сделать ни единого вдоха.
- Минхо, ты же сам обладаешь силой огня! Где твой грёбаный огонь?! Где?! - изо всех оставшихся сил закричала я, срывая голос и утыкаясь дрожащими руками в ледяной пол.
​Я ждала от него хоть чего-то. Хоть какой-то искры, ответа, вспышки той силы, о которой помнила только я! Но Минхо лишь отступил назад, с диким страхом глядя на свои абсолютно пустые, дрожащие ладони. Он не понимал, о чём я говорю. Ему перепрошили мозги так чистенько, что он даже не помнил, на что способен.
​- Заприте её! Заприте её живо! - перекрывая гул заклинивших ламп, заорал Дженсон. Его гладкая фальшивая маска окончательно слетела. На лице осталась только паника и крысиный отвратительный оскал.
​Из всех дверей коридора мгновенно выскочили охранники в тяжёлой броне. Из-за дикого холода их шлемы мгновенно запотевали, а подкованные ботинки скользили по толстой ледяной корке, которую я создала.
​- Назад! Не подходите! - задыхаясь, прохрипела я.
​Я попыталась подняться, но сил больше не было совсем. Из носа на лед продолжала капать тёмная кровь. Ледяной шторм, вырвавшийся из меня, забрал последние остатки энергии, а в груди вспыхнула адская боль - дышать стало окончательно нечем.
​Охранники с грохотом повалили меня на скользкий пол. Чьи-то тяжёлые колена впечатались мне в спину, а на запястьях со щелчком сомкнулись блокирующие металлические браслеты. Мороз внутри меня тут же притих, сменившись тошнотворной слабостью.
​Я лежала лицом на полу, тяжело и прерывисто глотая холодный воздух. Через туман, застилающий глаза, я смотрела на ребят.
​Минхо, Ньют, Томас, Уинстон, Фрай... Они все стояли вжавшись в стены, подальше от замерзшего участка. Они смотрели на меня не как на подругу, не как на человека, с которым делили последнюю пайку в Лабиринте. Они смотрели на меня как на опасного, сумасшедшего монстра. А Рики, прячась за широкой спиной Минхо, испуганно прижималась к нему, и он - на автомате - бережно закрывал её собой.
​- Унесите её в изолятор, - тяжело дыша, приказал Дженсон, вытирая иней с рукава. - Процесс трансформации начался быстрее, чем мы думали.
​Меня рванули вверх за заблокированные руки. Ноги абсолютно не держали, и охранники просто потащили меня по коридору, словно мешок с костями.
​Перед тем как сознание окончательно погасло, я успела встретиться взглядом с Минхо. В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на тупую, неосознанную боль - словно где-то на самом дне его заблокированной памяти что-то отозвалось.
​Но было уже поздно. Двери изолятора со звонким, глухим стуком закрылись за моей спиной.
Тьма накрыла меня мгновенно, оборвав и звуки ударяющихся о металлический пол ботинок, и сдавленный шепот охранников, и тупую, выжигающую грудь боль. Ледяной шторм, так долго копившийся внутри, забрал все остатки моих сил, выжав организм до последней капли.
​Не было ни снов, ни голосов. Только липкая, затягивающая пустота, в которой не существовало ни Жаровни, ни фальшивых улыбок Рики, ни предательского, чужого взгляда Минхо.
​Сколько проскользнуло времени - минуты, часы или целые сутки - я не knew.
​Приходить в себя было тяжело и больно. Сначала вернулось ощущение холода, но не того - не моего, родного, ледяного пламени, а стерильного, больничного холода помещения. Щека упиралась во что-то твёрдое и металлическое. В ушах стоял непрерывный, низкий гул вентиляции.
​Я медленно продрала веки. Глаза резало от яркого, белого света, бьющего прямо в лицо.
​Изолятор.
​Я лежала на узкой металлической кушетке, прикрученной к полу. На запястьях всё так же тяжелели массивные блокирующие браслеты - они мерзко попискивали каждый раз, когда я пыталась шевельнуть пальцами, гася любые вспышки моей силы на корню. Из-за этого в мышцах стояла тошнотворная, выкручивающая суставы слабость.
​В углу под потолком, чуть слышно пощёлкивая, за мной наблюдала красная точка камеры.
​Я попыталась сесть, но голова тут же отозвалась тупым ударом в виски. На губах запеклась тёмная корка крови. Потянув носом спертый воздух камеры, я услышала, как за тяжелой бронированной дверью с тихим шипением сработал магнитный замок.
​Дверь медленно поползла в сторону.
В проёме двери стояла Тереза.
​Она выглядела безупречно - чистая форма, уложенные волосы, спокойный, собранный взгляд. Никаких следов допросов, никакого страха. Она вошла медленно, и за её спиной с тяжёлым гулом снова закрылась бронированная дверь. Magnetic-замок щелкнул, отрезав нас от всего остального мира.
​Я сидела на кушетке, сжимая заблокированные запястья, и просто смотрела на неё. Голова всё ещё раскалывалась, а в груди стоял горький, удушливый ком.
​Тереза сделала пару шагов и остановилась, переводя взгляд с моих закованых рук на запекшуюся кровь под носом. На её лице не было удивления. Только глубокая, холодная печаль.
​- Эви... - тихо проговорила она, и её голос эхом отозвался от стерильных стен. - Зачем ты устраиваешь этот бунт? Ты же делаешь только хуже. Себе и всем нам.
​- Хуже? - я выдавила из себя горький, хриплый смех, от которого скрутило животный спазм. - Делаю хуже, Тереза?! Меня лишили всего! У меня отобрали вещи, блокнот Ская, мои воспоминания! Парням перепрошили мозги, они смотрят на меня как на монстра, а Дженсон... Дженсон называет меня дочерью!
​Тереза молчала. Она не отводила глаз, но в её взгляде мелькнуло кое-что, от чего у меня внутри всё окончательно похолодело.
​- Ты знала... - прошептала я, чувствуя, как ледяная волна понимания накрывает меня с головой. - Ты знала, что они сделают с Минхо и остальными? Ты знала про Дженсона?!
​- Я пытаюсь нас спасти, Эви! - её голос резко набрал силу, стал твердым и отчаянным. - Дженсон - не враг. ПОРОК - не враг! Они искали лекарство, и ты... твоя сила, твоя связь с этим комплексом... Эви, твой организм перестраивается. Дженсон действительно пытается сохранить тебе жизнь, пока твоя сила не сожгла тебя изнутри!
​Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Человек, которому я верила, которому подавала сигналы, ради которого рисковала всем - стояла передо мной и говорила словами ПОРОКА.
​- Ты предала нас, - выдохнула я, ощущая, как блокираторы на запястьях судорожно замигали красным, пытаясь сдержать новый порыв моего льда. - Ты с ними. С самого начала.
- Тереза, ты ты....Почему этот ублюдок говорил что я его дочь?
Тереза опустила глаза, и на её обычно непроницаемом лице проступила глубокая, виноватая тень. Она тяжело вздохнула, сделав еще шаг ближе к моей кушетке, но остановилась, глядя, как неистово мигают красным датчики на моих браслетах.
​- Потому что это правда, Эви, - тихо, почти шепотом произнесла она. - Ты действительно его дочь.
​Эти слова ударили по мне сильнее, чем любой электрический разряд. Воздух окончательно застрял в горле.
​- Что... что ты несешь?! - закричала я, срывая голос, и дернулась вперёд, но металл браслетов с болью въелся в кожи. - Какая дочь?! Он монстр! Он пытал нас! Он сделал из ребят марионеток!
​- Он не пытал тебя, Эви! Он пытался тебя спрятать! - перебила меня Тереза, и в её глазах блеснули слезы. - Ты была первой. Ещё до Лабиринта, до всего этого ада. Твоя сила... этот лед внутри тебя - это не просто мутация от вируса. Это результат исследований ПОРОКа, которые твои родители проводили прямо на тебе. Но твой организм не выдерживал. Чтобы спасти тебя, Дженсон сам поместил тебя в Лабиринт, надеясь, что изолированная среда и стресс заставят твою мутацию стабилизироваться!
​Я сидела, онемев. Стены камеры будто сжали меня со всех сторон. Всё, во что я верила, весь мой мир, вся моя ненависть к Дженсону - всё рушилось в одну секунду.
​- Твоя мать умерла от этой же силы, Эви, - продолжала Тереза, её голос дрожал. - Твой лед буквально замораживает твои внутренние органы и кровь изнутри. Твои обмороки, выпадение волос, боль в животе, проблемы с дыханием... это не просто стресс. Твоя сила убивает тебя. А Дженсон - единственный, кто знает, как сдерживать этот процесс. Он не враг тебе, Эви. Он единственный, кто пытается не дать тебе умереть.
​Я смотрела на свои заблокированные руки, на запекшуюся кровь на пальцах, и перед глазами всплывали воспоминания: фальшивая забота Дженсона, его слово «дочурка», от которого меня тошнило, и эта дикая, нечеловеческая боль внутри моего тела последние четыре дня.
​- Нет... - прошептала я, качая головой. - Нет, ты врешь... Ты просто говоришь то, что он тебе велел сказать!
​- Я не вру! - Тереза опустилась на колени прямо перед моей кушеткой и потянулась к моим дрожащим рукам, но я отшатнулась. - Посмотри на себя! Твоё тело рушится! Все эти дни, пока ты злилась на Минхо и ребят, твоя ярость только ускоряла реакцию! Если ты не примешь его помощь, твое сердце просто замерзнет через пару дней!
​Я уставилась в серый металлический пол. В голове шумело, а эхо голоса Ская - «Эви, не сдавайся» - теперь звучало как горькая, издевательская насмешка.
​Я дочь человека, который разрушил жизни всех, кого я любила. Человека, который стирал память Минхо, Томасу, Ньюту...
​- Если я его дочь... - я медленно подняла на Терезу полные слез и ледяной ярости глаза, - ...то почему я ощущаю себя так, будто умерла ещё там, в Лабиринте?
И тут сквозь липкий туман шока, боли и страха в моё сознание прорвалась одна чёткая, как ледяной кристал, мысль.
​Стоп.
​Я резко подняла глаза на Терезу.
​Ещё пару дней назад она умоляла меня о помощи. Она искала выход, она шептала мне сигналы, она бок о бок с нами искала правду! А сейчас... сейчас она стоит передо мной в идеальной форме и назубок чеканит пропаганду ПОРОКа? Рассказывает мне сказочки про заботливого «папочку» и опасную мутацию?
​Я заставила себя выровнять дыхание и бегло бросила взгляд вверх, в угол камеры.
​Там, под самым потолком, тихо пощёлкивала и непрерывно горела яркая красная точка. Камера. Нас записывали. Каждый звук, каждое слово, каждое движение глаз.
​Дженсон смотрел на нас прямо сейчас. Он сидел в своём тёплом кабинете с чашкой кофе и наблюдал, как его сломанная «дочурка» впитывает эту ложь.
​Тереза не сошла с ума. И она не предавала нас с концами. Она просто играла. Свою роль. Единственную роль, которая позволяла ей находиться рядом со мной в этой проклятой изолированной клетке.
​Я всмотрелась в её лицо. Её губы шептали правильные, правительственные фразы о «спасении» и «лекарстве», но её глаза... В её глазах застыл немой, дикий ужас и отчаянная мольба. «Играй, Эви. Подыграй мне. Нас слушают».
​Всё моё тело до сих пор ломило, браслеты жгли запястья, а в груди отчаянно не хватало воздуха, но ледяной хаос внутри меня мгновенно уступил место сухой, звенящей ясности.
​Я медленно опустила голову, сжала зубы и заставила себя выдать надломленный, беспомощный стон, имитируя полное крушение.
​- Ты... ты правда думаешь, что он может мне помочь? - тихо, с фальшивой дрожью в голосе проговорила я, слегка наклоняясь ближе к Терезе, чтобы закрыть собой угол обзора камеры. - Он... он правда мой отец?
​Я посмотрела прямо в глаза Терезе и едва заметно, на одну долю секунды, слегка сжала её ладонь своими скованными, ледяными пальцами.
Тереза сжала мою ледяную ладонь в ответ - едва ощутимо, почти незаметно, но с такой отчаянной силой, что все сомнения окончательно рассеялись.
​- Да, Эви, он правда хороший, - её голос звучал ровно, с идеальной, выверенной слезливой интонацией, предназначенной исключительно для микрофонов в стенах. - Ты просто должна довериться ему. Прекрати сопротивляться, перестань выжигать себя изнутри этой яростью. Сложи оружие.
​Она слегка наклонилась ко мне, якобы пытаясь поправить растрёпанные волосы у моего лица. На секунду её пряди закрыли нас от объектива камеры, и её губы, едва шевелясь, беззвучно сформировали совершенно другие слова:
​«Они готовят эвакуацию. Подыграй ему. Не давай им поводов».
​Я судорожно втянула стерильный воздух камеры, едва сдерживая настоящий, не наигранный порыв разрыдаться - но уже от облегчения. Я не одна. Тереза всё ещё на нашей стороне.
​- Я... я так устала, Тереза, - выдавила я из себя, выдерживая паузу и пуская по щеке одинокую, настоящую слезу. Мой голос дрожал, идеально передавая образ сломленного, больного ребёнка. - Мне так больно... Дышать тяжело. Ребята... они смотрят на меня как на чудовище. Минхо... он даже не помнит меня.
​- Они поймут потом, - громко, для записи, ответила Тереза, поднимаясь с колен и аккуратно погладив меня по плечу. В её глазах мелькнула холодная, решительная искра. - Когда всё закончится, они поймут, что это было ради их же блага. Я скажу Дженсону, что ты готова поговорить. Без вспышек гнева. Договорились?
​Я медленно, с трудом кивнула, опустив взгляд на заблокированные браслеты.
​- Договорились... - прошептала я.
​Тереза развернулась и направилась к выходу. Замок со скрежетом открылся, и перед тем как шагнуть за порог, она бросила на меня последний, долгий взгляд, в котором читалось чёткое, недвусмысленное обещание: «Держись. Мы выберемся».
​Дверь со скрежетом схлопнулась, погружая камеру в прежний стерильный гул.
​Я осталась одна под прицелом красного глаза камеры. Головная боль и ноющие внутренности никуда не делись, а лед всё так же сжигал меня изнутри, но теперь у этой боли появился смысл.
​Я снова откинулась на холодную металлическую кушетку, зажмурилась и приготовилась ждать своего «заботливого папочку». Игра началась.