Связанные

Утро обрушилось на Роуи с той безжалостной внезапностью, когда реальность будто нарочно спешит напомнить: ты не можешь прятаться от дня вечно. Открыв глаза, она на мгновение застыла, не сразу сообразив, где находится. Комната была её — и в то же время чужой. В памяти упрямо держался другой финал вечера: она должна была уснуть на кухне, под ровный, убаюкивающий голос Вернона, пока он делился историями из своей жизни. От этой мысли в груди шевельнулось неловкое, колючее чувство вины — словно она бесцеремонно оборвала его откровенность, просто закрыв глаза.

Подойдя к зеркалу, Роуи машинально провела ладонью по волосам, пытаясь собрать себя в кучу. И вдруг осознала: этой ночью не было ни вязкого тумана, ни зловещего силуэта, ни ледяного ощущения чужих пальцев на горле. Впервые за долгое время её не преследовали обрывки прошлого — или, что ещё вероятнее, она их просто не запомнила. Странным образом эта тишина в снах даже слегка разочаровала. Пусть видения были пугающими, но в них таился намёк на разгадку, на ниточку, за которую можно потянуть, чтобы вернуть себя. А теперь перед ней снова была только пустота.

Из коридора донёсся приглушённый звук воды в ванной. Роуи замерла на пороге, прислушиваясь, а потом, повинуясь внезапному любопытству, сделала несколько шагов вперёд. Из приоткрытой двери виднелась мужская фигура — Вернон, только что вышедший из душа. Его спина, ещё влажная, блестела в тусклом свете, полотенце небрежно держалось на бёдрах. На секунду время будто замедлилось.

Роуи скользнула взглядом ниже, по рельефным линиям его плеч и спины, по твёрдым очертаниям мышц, будто высеченных из камня. Пройдя взглядом ниже по накачанному телу, девушка дошла до полотенца на поясе. По сути, она потеряла память и никогда раньше не видела парней в таком виде — и теперь каждая деталь казалась одновременно чужой и странно притягательной. Она поймала себя на том, что откровенно пялится, рассматривает хоть и красивого, но полуобнажённого Вернона, и от этой мысли щёки вспыхнули жаром. Какая‑то часть её, любопытная и бесстрашная, хотела увидеть и переднюю часть этого тела, заглянуть чуть дальше дозволенного, но стыд быстро взял верх. Чтобы не дай бог не встретиться с ним взглядом, она резко отступила, бесшумно прикрыв за собой дверь, и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как бешено колотится сердце. «Просто подожду, пока он оденется, — пронеслось в голове. — Потом спокойно выйду».

Её спальня, казалось, не спешила раскрывать свои секреты. В отличие от комнаты Тру, которая дышала жизнью и личными мелочами, эта выглядела почти обезличенной — будто её обставили по каталогу, а не собирали годами. Кровать, туалетный столик с зеркалом, шкафы, набитые одеждой до отказа. «Видимо, прежняя Роуи любила производить впечатление», — подумала она с лёгкой иронией.

Пока она перебирала флаконы и коробочки на туалетном столике, в коридоре раздался скрип ступеней — Вернон спускался вниз. Роуи на секунду замерла, прислушиваясь к шагам, а потом, убедившись, что путь свободен, метнулась в ванную. Под тёплыми струями душа мысли кружились, как листья на ветру. Планов на день не было — разве что вечером должна приехать Бетти, чтобы рассказать о ней всё, до последней мелочи. И от этой перспективы одновременно становилось и легче, и страшнее: услышать чужую версию своей жизни — всё равно что примерить на себя чужую кожу.

Когда Роуи вернулась в комнату, перед ней будто встала задача собрать себя заново — по деталям, по штрихам. Сев за туалетный столик, она принялась за макияж, слой за слоем возвращая тот образ, который когда‑то был её бронёй. Лёгкая небрежность в укладке, выразительный акцент на глазах, чуть подчёркнутые губы — всё это складывалось в знакомый, но уже почти забытый силуэт уверенности. Из шкафа она вытащила короткую клетчатую юбку, добавила к ней белую рубашку, чёрный галстук и кожаную куртку — образ, в котором можно было не прятаться, а бросаться навстречу дню. В зеркале отразилась девушка, которая выглядела так, будто знает, чего хочет. Роуи всмотрелась в своё отражение, пытаясь уловить хоть искру узнаваемости. В этой уверенной, собранной версии себя было что‑то от прежней Роуи — но пока это была лишь маска, тонкая оболочка, за которой всё ещё пряталась растерянная девушка, ищущая дорогу домой.

Спустившись на кухню, она застала Вернона у холодильника. Роуи застыла на пороге, и в груди что-то неприятно ёкнуло: на Верноне была та самая полосатая пижама в сине‑белую полоску . На секунду реальность будто треснула по шву, и два мира наложились друг на друга. А потом в нос резко ударил густой, терпкий запах свежесваренного кофе — настоящий, тёплый, живой. В момент ей показалось, что время не просто замедлилось — оно треснуло, и сквозь эту трещину хлынуло прошлое.

«Боже, боже, я опаздываю!» — мысль ударила, как разряд тока. Роуи заметалась по комнате, шаря глазами по поверхностям, бормоча себе под нос: «Да где эти чёртовы ключи… Тру, ну давай, вставай!»

Она рванула к дивану и сдёрнула с парня одеяло. Под ним оказался Тру — в тех же самых штанах, что сейчас были на Верноне. Без футболки, с чуть очерченным рельефом мышц, он выглядел до обидного расслабленным.

«Да что ты там бубнишь? Это у тебя сегодня собеседование, не у меня. Отстань…» — пробурчал он, не открывая глаз, и слепо потянулся за одеялом, которое Роуи унесла с собой в вихре паники.

«Если я не пройду это собеседование, нам не на что будет платить за квартиру!» — голос сорвался на хриплый крик, в нём звенела не злость, а отчаяние.

И тут она увидела их — ключи, скромно лежали на полке за кроватью. Роуи выдохнула, будто с груди сняли бетонную плиту. Не теряя ни секунды, она метнулась к кровати, оперлась рукой прямо на кровать — и, перегнувшись через Тру, потянулась к полке.

«Ты чего делаешь?! Ай, больно!» — Тру дёрнулся, когда её локоть врезался ему в пресс.

«Тихо, не дёргайся!» — она стиснула зубы, вытянула руку до предела и наконец сомкнула пальцы на связке ключей. Оттолкнувшись, выпрямилась и тут же развернулась к зеркалу — поправить выбившуюся прядь, одернуть пиджак, убедиться, что выглядит хотя бы сносно.

Снова повернулась к Тру. Он всё ещё лежал, потирая живот, сонный и слегка обиженный.

«Ну как я сегодня? Красивая?» — спросила она, быстро крутанувшись на месте, будто от его ответа зависело всё.

Тру приоткрыл один глаз, посмотрел на неё так, будто видел не спешащую на собеседование девушку, а что‑то бесконечно знакомое и родное, и хрипло пробормотал:

«Как всегда ослепительно. У меня даже глаза до конца не открываются…»

«Вот и отлично!» — она уже снова металась по комнате, проверяя, не забыла ли что‑то важное.

«Всё, я побежала! Пожелай мне удачи. И на кухне твой кофе — не забудь выпить!»

«Давай, удачи там…» — сонно протянул он, уже тянувшись к телефону.

«Ключи я забрала. Будь дома, пока‑пока!» — и она вылетела за дверь.

Они жили невысоко, и Роуи решила не ждать лифта — просто сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чтобы не опоздать ещё сильнее. Это было уже не первое собеседование за неделю, и каждый раз всё заканчивалось одинаково: вежливые улыбки, уклончивые фразы и тихий, но отчётливый подтекст: «Девушка из общего дома, без семьи, без опоры… нам это не подходит». Каждое собеседование было на счету. Тру в одиночку, работая в баре, едва сводил концы с концами, и Роуи отчаянно надеялась, что хоть в этот раз ей дадут шанс.

Вылетев на первый этаж, она резко остановилась, будто налетела на невидимую стену. Вокруг была странная, звенящая тишина. Ни прохожих, ни машин, ни привычного городского гула — только пустота. «Нет смысла стоять, пойду пешком», — решила она, но, обернувшись, снова увидела его — тот самый силуэт, уже почти родной, но от этого не менее пугающий.

Нервы натянулись до предела. После последней встречи с ним в памяти не осталось ничего, кроме липкого, холодного страха. Силуэт снова возник справа. Роуи, не раздумывая, толкнула его плечом — и он, к её удивлению, не сопротивлялся. Но через несколько шагов он опять оказался рядом. Ещё толчок. Ещё шаг. И снова он — справа. Это напоминало какую‑то безумную, зловещую игру, будто она попала во временную петлю, из которой не было выхода.

Очередной толчок, и вдруг силуэт заговорил — грубым, скрипучим голосом, совсем не похожим на человеческий:

«Связаны».

Роуи не обратила внимания и пошла дальше. Но он снова возник рядом, и снова, и снова. Каждый раз, когда она отталкивала его, он лишь повторял: «Связаны, мы связаны, связаны…»

К очередному разу она уже не могла выносить это монотонное, навязчивое бормотание. Остановившись, Роуи резко развернулась и подошла вплотную к силуэту — к этой тёмной фигуре, от которой всё ещё тянуло сыростью и дымом, будто он только что выбрался из пожара.

«Что значит „связаны“? Как мы связаны? Кто ты такой?!» — она почти кричала ему в лицо, если у него вообще было лицо.

В ответ силуэт резко вцепился в её плечи и начал трясти, выкрикивая: «Это всё ты, ты виновата, это всё ты, Роуи, ты, Роуи!»

Она пыталась вырваться, но хватка была железной, а слова били, как удары. И вдруг, после нескольких судорожных морганий, перед ней вместо силуэта оказался Вернон. Он держал её за плечи и настойчиво повторял: «Роуи, эй, ты здесь? Роуи!»

Она будто вынырнула из тёмной воды. Кухня, тот же проём, тот же Вернон в полосатой пижаме — всё было на своих местах. Запах кофе по‑прежнему витал в воздухе, но теперь он казался не спасением, а частью этого странного, искажённого мира.

Роуи ещё несколько секунд стояла неподвижно, пытаясь собрать себя по кусочкам. Потом медленно подняла руку и жестом показала: «Не надо меня трясти. Я здесь. Я с тобой».

Она опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени. Вернон подошёл, поставил перед ней стакан воды и, присев на корточки, заглянул ей в глаза.

«На, выпей. Что случилось? Опять голова закружилась?»

«Типа того…» — коротко ответила она и обхватила стакан дрожащими пальцами, будто он был единственным, что удерживало её в реальности.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Вернон, и в его голосе Роуи расслышала не просто вежливое любопытство, а настоящий, чуть испуганный трепет, будто он боялся, что она снова ускользнёт куда‑то, где ему её не достать.

— Да всё хорошо, всё хорошо… Без обморока сегодня, — ответила она, стараясь вложить в эти слова ту самую небрежную уверенность, какой, как ей казалось, обладала прежняя Роуи. Ей хотелось звучать как раньше — легко, с едва уловимой насмешливой ноткой, будто ничего по-настоящему страшного не происходит. Но голос всё равно вышел чуть надтреснутым, чужим.

Она невольно заметила, как Вернон, всё ещё сидя перед ней на корточках, машинально, почти неосознанно поглаживал её колено — то ли пытаясь её успокоить, то ли сам цепляясь за этот простой, человеческий контакт, чтобы унять собственную тревогу. Этот жест был таким тихим, таким негромким проявлением заботы, что в груди у Роуи что‑то дрогнуло.

Сделав последний глоток воды, она снова подняла взгляд на Вернона — и тут же её взгляд снова споткнулся о пижаму. Полосатая ткань будто жгла глаза, снова и снова возвращая её к тому, что только что пронеслось перед внутренним взором.

— Откуда у тебя эта пижама? — спросила она, стараясь говорить спокойно, без упрёка, но в то же время настойчиво, будто от этого простого вопроса зависело, удержится ли она на краю пропасти, куда её снова и снова тянуло прошлое.

Вернон выпрямился, встал в полный рост, и теперь смотрел на неё сверху вниз. На мгновение он словно сжался, будто его отчитывали за проступок, которого он и не совершал.

— Это? Ну… — он запнулся, подбирая слова, и в этом замешательстве было что‑то до боли трогательное. — У меня не было запасной одежды. Моя ещё не высохла, вот я и взял то, что нашлось.

После пары неловких секунд молчания он добавил, уже почти шёпотом, как мальчишка, который нечаянно набедокурил и теперь искренне стыдится перед матерью:

— Могу снять, если тебе неприятно… Или если нельзя…

— Нет, всё нормально, оставь, — тихо, почти пробурчала Роуи, окончательно приходя в себя. — Просто… видимо, Тру часто в ней ходил. Меня просто снова накрыло очередным воспоминанием.

Она не стала говорить ему про тёмный силуэт, про то, как он шептал и кричал ей в лицо, про слово «связаны», которое звенело в ушах, будто застрявшая пластинка. Это пока было слишком личным, слишком пугающим, чтобы делиться этим даже с тем, кто сейчас так старательно пытался её удержать в реальности.

— Ну, сейчас ты как? — Вернон склонил голову, и Роуи подняла глаза, встретившись с его взглядом. В его карих, почти чёрных глазах читалась не только тревога за неё, но и лёгкий стыд — за чужую пижаму, за свою неловкость, за то, что он здесь, рядом, и пока не знает, как правильно себя вести.

— Хорошо… Всё уже хорошо, — выдохнула она, и на этот раз в её словах было больше правды, чем в первой попытке казаться сильной.

Он кивнул, будто принимая её ответ, и, развернувшись, вернулся к своим незавершённым делам — снова занялся кофе, налил молока, будто эти простые, механические действия могли вернуть в мир хоть каплю порядка.

А Роуи осталась сидеть, позволяя мыслям медленно улечься. Она перебирала в голове обрывки того, что только что видела: утро, Тру, их тесная квартира, паника из‑за собеседования, тяжесть ответственности, которая давила на плечи. И среди этих осколков вдруг всплыл новый, настойчивый вопрос: как давно она вообще живёт в этом доме? Где она сейчас работает?

И тут её словно ударило током.

— Чёрт, работа! Верн, отвези меня на работу… Или меня, наверное, уже уволили за такое отсутствие, — в её голосе теперь звучала не паника, а горькая досада, будто она вдруг осознала, что реальность, которую она пыталась удержать, ускользает сквозь пальцы.

— У тебя больничный на две недели, — спокойно ответил он, не поворачиваясь, продолжая возиться с кружками и кофеваркой.

— Всё нормально, Роуи. О работе можешь в ближайшее время забыть.

Эти слова упали в тишину кухни, тяжёлые и в то же время странно освобождающие. Роуи наконец выдохнула и опустилась обратно на стул. В голове всё ещё крутились обрывки воспоминаний, и среди них, как острый осколок, торчал один вопрос, который она не могла больше игнорировать: где сейчас Тру?

Роуи всё смотрела на Вернона, и чем дольше взгляд задерживался на нём в этой чужой пижаме, тем настойчивее в голове всплывал образ Тру — такой живой, будто он стоял прямо здесь, в двух шагах, и вот-вот скажет что‑нибудь своё, привычное, с этой его усмешкой, от которой все тревоги на секунду становились неважными. Чтобы стряхнуть с себя это наваждение, она обвела взглядом кухню, цепляясь за любые детали, способные вернуть её в «сейчас».

И вдруг взгляд зацепился за клочок бумаги на столе — на нём неровным почерком был выведен номер Бетти. Роуи взяла ближе бумажку, провела по ней пальцем, будто так можно было вытянуть из неё хоть крупицу смысла. В груди шевельнулось что‑то похожее на надежду — небольшая, осторожная, но всё же надежда.

«Нет смысла сидеть тут и смотреть в одну точку», — подумала она. Лучше пойти к Бетти на работу. Может, повезёт, и в разговоре случайно всплывёт что‑то про местонахождение Тру: они ведь вместе работали. Эта мысль была хрупкой, но давала хоть какое‑то направление, а Роуи сейчас отчаянно нуждалась в направлении.

Она повернулась к Вернону:

— Можно твой телефон? В голове пронеслось: "Своего я так и не получила"… Хочу позвонить Бетти.

Он молча протянул ей смартфон. Пока шли гудки, Роуи теребила край рукава, будто это могло как‑то помочь собраться с мыслями. Короткий, немного скомканный разговор с Бетти закончился тем, что та подтвердила: ночная смена вот‑вот закончится. И да, она будет рада увидеть Роуи.

Роуи вернула телефон и, стараясь звучать спокойно, почти буднично, попросила:

— Можешь отвезти меня к бару? Если тебе не сложно…

— Без проблем, — просто ответил он, будто подвозить девушку, у которой реальность то и дело рассыпается на куски, было самой обычной частью его утра.

Путь до бара оказался недолгим. К удивлению Роуи, он располагался гораздо ближе к её дому, чем она ожидала, — не в центре, а в тихом районе, где старые кирпичные здания соседствовали с уютными кофейнями и редкими вывесками, которые зажигались только ближе к вечеру. Этот факт почему‑то принёс странное, почти нелепое облегчение: будто мир, который казался таким огромным и чужим, вдруг подступил чуть ближе, стал чуть понятнее.

Машина плавно притормозила у входа.

— Ну всё, давай. Позвони, когда нужно будет вас забрать, — сказал Вернон, глядя прямо перед собой, на тёмные стёкла бара, за которыми угадывалось приглушённое движение.

— Хорошо, спасибо большое, что подвёз, — ответила Роуи, потянув на себя ручку двери. В салон ворвался прохладный осенний воздух — резкий, свежий, с лёгкой горчинкой опавшей листвы.

Она уже выходила, но вдруг остановилась, снова обернулась к окну, будто вспомнила что‑то важное. Перепроверила в голове, не забыла ли что‑нибудь, и, поймав взгляд Вернона, произнесла уже совсем другим тоном — мягким, тёплым, без прежней натянутости:

— Правда, спасибо за всё. Ты мой спаситель, Верн.

Подмигнув, она тут же развернулась и быстрым, чуть пружинистым шагом направилась к дверям бара — так, словно за этими дверями её ждала не просто подруга, а кусочек прежней жизни, который можно было снова собрать по частям.

Вернон не успел ничего ответить. Дверь машины закрылась, и в салоне остался только лёгкий, едва уловимый аромат свежего цитруса — тот самый, что всегда витал вокруг Роуи. Он повис в воздухе, тонкий и упрямый, и отчего‑то отпечатался в памяти так отчётливо, будто был не запахом, а обещанием: я вернусь.

Роуи выдохнула, на пару секунд закрыла глаза, а когда открыла их снова, перед ней уже была дверь. Она распахнула её и шагнула внутрь — и мир будто на секунду замер. В нос ударил тот самый терпкий запах, который она столько раз ловила от Тру: смесь одеколона, чуть горьковатого табака и чего-то неуловимо своего, будто впитавшегося в ткань его джинсовки. Он был таким родным, что на мгновение ей показалось, будто она не в настоящем, а снова провалилась в одно из своих воспоминаний — только на этот раз оно не пугало, а грело изнутри, как чашка чая в промозглый день.

Время клонилось к утру, и на улице, несмотря на робкие попытки весны расправить плечи, ещё держался прохладный, чуть колючий воздух. Но здесь, в баре, было по-своему уютно: лёгкий джаз тихо лился из колонок — не напористый, не кричащий, а такой, будто это последние силы акустики после бурной ночи.

Роуи сегодня будто нарочно выбрала образ, в котором можно было не просто ждать друга, а будто бы случайно оказаться в центре внимания. На ней был чёрный кроп-топ, подчёркивающий хрупкость плеч, и светло‑голубые джинсы с широкими штанинами — они мягко струились при каждом шаге, добавляя силуэту лёгкую небрежность. Поверх она накинула чёрную куртку, рукава которой свободно свисали, будто она только что сняла её с чьего‑то плеча. На ногах — простые светлые кеды, в которых было удобно и стоять, и метаться по залу, если вдруг станет невыносимо ждать. В этом была вся прежняя Роуи: даже в ожидании она хотела быть заметной.

За стойкой стоял он — её родной блондин, тот самый, чьи движения она знала до мелочей. Он расставлял бутылки, оставшиеся после ночной суеты, и делал это с той самой сосредоточенностью, которая всегда казалась Роуи до смешного трогательной: будто каждая бутылка должна стоять строго на своём месте, иначе весь мир пойдёт наперекосяк.

— Не подскажешь, где берут таких красавчиков? — хихикнула Роуи, усаживаясь напротив его спины, и в этом её тоне было столько привычной игривости, что даже воздух будто стал чуть легче.

Тру обернулся — сначала с лёгким удивлением, будто не ожидал увидеть её здесь, посреди этого полусонного утра. Но стоило ему уловить знакомый цитрусовый шлейф её духов, заметить эти зелёные глаза, в которых всегда плясали искорки, как напряжение тут же сползло с его лица.

— А, это ты… Привет. Сейчас Бетти придёт, и пойдём домой, — проговорил он, снова возвращаясь к расстановке бутылок, будто эти простые действия могли удержать день в нужном ритме.

— Ты уже с ней сблизился? — не унималась Роуи, сохраняя свой привычный игривый тон, будто от этой лёгкости зависело, не рухнет ли всё вокруг.

— Мы просто общаемся, дружим, — ответил он, не оборачиваясь, и в этом его «просто» было столько осторожности, что Роуи на секунду запнулась.

Игривое настроение, которое она так старательно держала, будто вылетело в форточку. Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на этот привычный силуэт и хочет не просто дружбы, не просто разговоров и шуток. В груди шевельнулось что‑то большее — то, что она годами прятала в самой дальней комнате своего разума: желание посмотреть в его зелёные глаза и понять, что этот человек — её, на всю оставшуюся жизнь. Она начала чувствовать это ещё в общем доме, когда они делили одну кухню и одни тревоги на двоих. Со временем она научилась прятать эти чувства, оборачивать их в шутки и дружеские подначки, но где‑то глубоко внутри надежда всё ещё жила — тихая, упрямая, почти стыдливая.

— Привет, прости, что задержалась! О, Ру, привет! — в бар влетела Бетти, словно маленький вихрь, и, едва успев заметить Роуи, подбежала и крепко её обняла. А потом, не дожидаясь ответа, метнулась вглубь помещения переодеваться на смену.

Тру и Роуи одновременно пробормотали «привет», будто и не заметили, как Бетти пронеслась мимо них, оставив после себя только лёгкий запах кофе и спешки.

Резкое появление Бетти на мгновение выдернуло Роуи из её мыслей, но, когда она снова перевела взгляд на Тру, всё внутри будто подпрыгнуло: он уже стоял прямо перед ней, опираясь руками по обе стороны стойки, и смотрел на неё сверху вниз с лёгкой, чуть кривой улыбкой. От этой внезапной близости у Роуи на секунду перехватило дыхание.

В этот момент ей хотелось большего, чем просто этот взгляд, — хотелось, чтобы он сделал шаг вперёд, чтобы сказал что‑то, что разорвало бы эту вечную неопределённость. Но она тут же одёрнула себя: Тру никогда не давал ей чёткого «нет», но и «да» тоже не было. Они просто шли рядом, не пересекая невидимую черту.

— Ну всё, жди, куколка, — спокойно проговорил он, отталкиваясь от стойки и направляясь вслед за Бетти, чтобы тоже переодеться.

«Куколка». Это прозвище, прилипшее к ней ещё с детства, когда они познакомились из‑за сломанной куклы, а потом Тру чинил одну за другой, будто это был его личный способ сказать «я рядом». Каждый раз, слыша это слово, Роуи чувствовала, как внутри что‑то теплеет, но тут же прятала эту теплоту, убеждая себя, что это просто дружба, крепкая и надёжная.

Джаз в колонках сменялся друг за другом. Время шло, а ни Тру, ни Бетти не появлялись в зале. Роуи начала понемногу нервничать: тишина, которая раньше казалась уютной, теперь давила, будто становилась всё гуще. Она встала, пару раз чуть ли не выкрикнула их имена, но в ответ — только эхо и приглушённый гул бара.

Оглядев зал, Роуи вдруг поняла: она снова одна. Не просто в помещении, а по-настоящему одна — с этой своей надеждой, с этими спрятанными чувствами, с этим терпким запахом, который всё ещё витал в воздухе, напоминая о том, что было и, возможно, никогда не станет чем‑то большим.