Семейные узы

Эти каникулы превратились для меня в тягучий, бесконечный сон, где дни и ночи наконец-то перестали подчиняться привычным правилам. Город со всей его суетой остался где-то далеко за плотно задернутыми шторами, а наш дом на эти недели сузился до размеров спальни, кухни и густой, осязаемой тишины, в которой растворились любые сомнения.

Утро чаще всего начиналось с полумрака и тепла. Я просыпалась первой, зажатая между ними на смятых простынях. Поперек талии легла тяжелая, горячая рука Тома, а Билл прижимался со спины, утыкаясь носом мне в плечо. Эти ранние часы пахли остывшим кофе, табаком и нашей общей негой. Я выбиралась из постели, натягивала чью-то растянутую футболку и босиком шла на кухню. Но долго оставаться одной не получалось: через пару минут сзади раздавались тихие шаги, чьи-то пальцы обхватывали меня за талию, а губы касались затылка.

Дни текли лениво и размеренно. Мы почти не выходили на улицу, предпочитая прятаться от всего мира. Время замирало под старые пластинки, крутившиеся на проигрывателе, под споры о какой-то мелочи, которые неизбежно заканчивались смехом, долгими взглядами и новыми прикосновениями. Я училась жить без оглядки на прошлое, без привычного страха сделать неверный шаг или кого-то обидеть. Здесь не было ревности — была лишь удивительная, острая гармония, где каждый из них занимал свое неповторимое место в моей жизни, а я была центром их общего притяжения.

Но когда за окном сгущались сумерки, этот мир менялся. Ночи никогда не были похожи одна на другую, но все они начинались с вина, с шепота и того самого лихорадочного блеска в их глазах, перед которым я была бессильна.

Билл привносил в эти часы извечную, пронзительную нежность, переплетенную с жадным собственническим желанием. Он мог часами изучать мое тело губами и пальцами, доводя до исступления одним только глубоким, темным взглядом, заставляя забыть обо всем на свете. Том добавлял в наш огонь дикую, необузданную стихию — жесткий напор, уверенность в каждом движении и ту самую первобытную страсть, которая сжигала дотла любые границы.

Мы менялись ролями, переходили от исступленного шторма на полу гостиной к изнуряющим, нежным объятиям под первыми лучами солнца. Я больше не пыталась сопротивляться этому безумию, я отдавала ему всю себя без остатка.

Засыпая под утро между ними, вдыхая запах их кожи, чувствуя тяжесть их рук и биение двух сердец рядом с моим, я точно знала: эти каникулы изменили нас навсегда. Все прошлые правила рухнули, оставив нас вдвоем — точнее, нас троих — в реальности, где мы наконец-то принадлежали друг другу.

Контраст между нашими ночами и этим утром ударил в голову резче, чем крепкий кофе. За окнами спальни уже вовсю шумел день, а на телефоне висело десяток пропущенных от менеджмента и продюсеров. Сегодня у них начинался промо-тур нового альбома, и пресс-конференция была первым пунктом в расписании. Естественно, оставлять меня дома никто не собирался.

«Ты едешь с нами, без вариантов», — бросил Том, затягивая шнурки на кедах, когда я попыталась робко заикнуться о том, чтобы остаться.

Сборы превратились в хаос, где нервозность висела в воздухе густым электричеством. Билл крутился у зеркала, в сотый раз поправляя воротник и разглядывая свое отражение с тем перфекционизмом, который всегда перед камерами достигал апогея. Он выглядел потрясающе — безупречный макияж, сложная укладка, дорогая дизайнерская одежда, в которой он казался одновременно неземным и опасным. Том возился у комода, с грохотом перебирая кольца и браслеты, недовольно бурча себе под нос из-за застрявшей молнии на куртке.

Я стояла перед открытым шкафом в своей неизменной черной футболке и джинсах, чувствуя, как внутри всё сжимается от липкого, холодного предвкушения.

— Эй, ты чего застыла? — Том подошел со спины бесшумно, обхватив меня за плечи тяжелыми теплыми ладонями и разворачивая к себе. Его взгляд в зеркале был острым, но успокаивающим. — Переживаешь?

— Я не привыкла к камерам, Билл, — выдохнула я, глядя на то, как Билл замер у зеркала, услышав мое волнение, и тут же шагнул к нам.

— Никто не привык к этому цирку, моя хорошая, — мягко сказал Билл, опускаясь передо мной на один колено — точно так же, как вчера ночью, но теперь в его глазах не было ни капли страсти, только трезвая, холодная расчетливость шоу-бизнеса. Он взял мои холодные ладони в свои. — Слушай внимательно. Правила простые, мы проговаривали их сто раз. На публике мы — братья и ты. Наша «младшая сестра», наш близкий человек, которого мы повсюду таскаем с собой просто потому, что можем.

— Никаких лишних взглядов, никаких прикосновений, от которых у журналистов поплывут мозги, — подхватил Том, хмыкнув и надевая массивное кольцо на палец. — Держимся непринужденно. Ты — наш талисман, наш стилист, муза, кто угодно, но не та, с кем мы делим одну постель по ночам.

— Вы думаете, это так просто — играть на публику? — я закусила губу, чувствуя, как ладони начинают потеть. Одно дело — прятаться от мира за закрытыми дверями, и совсем другое — выйти под софиты, где каждый жест, каждый взгляд будут разбирать на пиксели папарацци и фанаты.

— Это не игра, Леа, это прикрытие, — Билл встал, легко коснувшись губами моего лба, и в его прикосновении сейчас была вся та бесконечная нежность, которую они так тщательно прятали от чужих глаз. — Для них мы — рок-звезды, братья Каулитц, которые просто никуда не отпускают своего любимого человека. Никто и никогда не догадается, что на самом деле происходит за закрытыми дверями нашего дома.

Том подошел ближе, накинув мне на плечи свою объемную джинсовую куртку, которая пахла его парфюмом, сигаретным дымом и теплом.

— Расслабься, малыш, — ухмыльнулся он, легко щелкнув меня по носу. — Просто держись рядом с нами. Мы никому тебя не отдадим на растерзание. А когда всё закончится, мы сорвем с тебя эти чертовы шмотки быстрее, чем ты успеешь сказать «пресс-конференция».

Я глубоко вздохнула, заставляя судорожный ком в горле раствориться. Посмотрела на их отражения в зеркале — яркие, уверенные, готовые к бою. Мы были единым целым, и этот мир мог сколько угодно строить свои рамки и правила. Мы всё равно сыграем по нашим собственным.

Дорога пролетела как в тумане. В салоне машины стоял густой аромат парфюма Тома, смеси табачного дыма и напряжения. Билл всю дорогу сидел, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, настраиваясь на публичный образ, а Том то и дело рассеянно крутил кольца на пальцах, но его тяжелая рука неизменно лежала на моем колене, сжимая кожу так сильно, чтобы я чувствовала — я здесь не одна.

— Приехали, — тихо бросил водитель, блокируя двери от рвущихся к машине фанатов.

Охрана сработала мгновенно, создавая живой коридор из крепких тел. Том вышел первым, на ходу надевая солнцезащитные очки и привычно закидывая голову, мгновенно включая ту самую обаятельную, но отстраненную рок-звездность. Билл последовал за ним, ослепительно улыбнувшись камерам и придерживая дверь для меня. Я выскользнула следом, застегивая джинсовую куртку Тома повыше и опуская взгляд на асфальт, пряча заалевшие щеки под распущенными прядями волос. Для прессы я была просто их спутницей — той самой загадочной «младшей сестрой» и близким человеком, которую братья Каулитц таскали за собой повсюду.

Вспышки камер резали глаза даже сквозь закрытые веки, а гул голосов сливался в сплошной агрессивный шум. Мы протиснулись в узкий коридор за кулисами и наконец рухнули на стулья за длинным столом, уставленным микрофонами и табличками с нашими именами.

Зал был забит до отказа. Сотни журналистов, свет софитов, гул затворов фотоаппаратов, бьющий по нервам.

Билл занял место в центре, грациозно опустив руки на стол, Том устроился по левую руку от него, а я скромно примостилась чуть сбоку, на самом краю сцены, стараясь слиться с фоном. Но объективы камер все равно цеплялись за меня, выхватывая каждое движение.

Конференция началась с дежурных вопросов о новом альбоме, туре, студийной работе и смене звучания. Билл отвечал легко и витиевато, с тем фирменным шармом, который заставлял журналисток в первом ряду замирать. Том изредка отпускал короткие едкие комментарии, вызывая смешки в зале.

Но продлилось это недолго.

— Вопрос к Биллу и Тому! — резкий голос прорезал общий гул зала, заставив микрофоны изрядно фонить. Девушка-журналистка из крупного музыкального издательства с ядовитой улыбкой приподнялась с места, устремив объектив камеры прямо на нас. — Все знают, что вы неразлучны. Вы живете вместе, делите студию, сцену и, судя по слухам из ваших прошлых интервью, даже самые личные пространства. Скажите, присутствие здесь вашей так называемой «младшей сестры» Леи — это просто пиар-ход, чтобы подогреть интерес к альбому, или в вашем тесном мужском кругу наконец-то появилась третья сторона, которую вы делите на двоих?

По залу прокатился мгновенный, электрический шепоток. Десятки голов повернулись в мою сторону, а камеры тут же взяли меня крупным планом.

Внутри меня все оборвалось и рухнуло куда-то в желудок. Воздух в легких мгновенно превратился в лед. Я вжалась в спинку стула, чувствуя, как краска отливает от лица, а ладони становятся ледяными. Они узнали. Или догадались. Или просто решили растоптать нас в прямом эфире.

Билл на секунду замер. Его идеальная, отрепетированная улыбка не дрогнула на губах, но в темных глазах на миг вспыхнула такая опасная, хищная искра, что любой другой на его месте отшатнулся бы. Он медленно наклонился к микрофону, собираясь с силами, чтобы уничтожить эту журналистку одной из своих фирменных колких фраз.

Но Том опередил его.

Он резко подался вперед, отчего стул с неприятным скрежетом качнулся на полу. Том не стал отводить взгляд, напротив — он уставился на журналистку в упор, его челюсти жестко сжались. Напускная расслабленность испарилась, сменившись той самой первобытной защитной яростью старшего брата, которая в нашей спальне переплавлялась в страсть, а здесь превращалась в оружие.

— Следи за тем, что ты несешь, девочка, — голос Тома прозвучал низко, хрипло и настолько угрожающе, что в зале мгновенно повисла мертвая тишина. — Леа — наша семья. И если у тебя в жизни проблемы с тем, что люди умеют по-настоящему заботиться друг о друге и защищать своих близких от таких стервятников, как ты, это твои личные половые трудности. Следующий вопрос.

Зал замер в шоке от такой отповеди. Журналистка покраснела и поспешно села на место, не смея больше поднять глаз.

Билл бросил на Тома быстрый, одобряющий взгляд, а затем мягко, но уверенно перехватил инициативу, с блеском переводя тему на трек-лист альбома, словно ничего не произошло.

А я сидела чуть позади, тяжело и прерывисто дыша, чувствуя, как колотится сердце. Под столом чужая теплая рука — то ли Тома, то ли Билла — нашла мою ладонь и крепко сжала ее, говоря без всяких слов: мы держим удар вместе.

Не успел Билл закончить фразу и переключить внимание зала на трек-лист альбома, как в другом конце зала резко взмыла вверх рука молодого парня с бейджем музыкального блогера.

— Подождите, — его голос прорезал затишье, перекрывая шуршание бумаг и перешептывания. Парень даже не ждал микрофона. — Вопрос не к парням. Вопрос к Лее.

По залу снова прокатилась волна гула. Камеры мгновенно развернулись, и объективы со свистом сфокусировались на мне, ослепляя яркими красными точками записи.

Я замерла, чувствуя, как внутри снова обрывается земля. Вспышки фотоаппаратов превратились в сплошное белое марево.

Билл и Том синхронно напряглись рядом со мной. Их спокойная, расслабленная манера держаться перед камерами испарилась за долю секунды. Билл едва заметно подался вперед, заслоняя меня плечом, а челюсти Тома снова опасно сжались, выдавая готового к броску хищника. Они не ожидали, что удар прицельно направят на меня.

— Леа, верно? — продолжил парень, чувствуя всеобщее внимание и оттого говоря еще громче. — Все мы знаем репутацию этих двоих, их безумный график, хаос и туннельное зрение, когда дело касается музыки. Скажи честно: каково это — быть тенью двух рок-звезд мирового масштаба, которые тягают тебя за собой? Ты здесь по собственному выбору?

Вопрос был провокационным, но в то же время жутко точным. В нем не было прямой агрессии, была лишь издевательская, едкая ирония человека, который пытался выставить меня беспомощным придатком к чужой славе.

Том уже открыл рот, собираясь прервать этот допрос на полуслове и выдать журналисту такую порцию проклятий, после которой трансляцию пришлось бы экстренно глушить.

Но я положила руку поверх его ладони, останавливая.

Внутри меня вдруг странным образом исчез страх. Липкая паника сменилась холодной, кристальной ясностью. Я посмотрела на этого парня в зале, потом бросила быстрый взгляд на Билла и Тома — они смотрели на меня с таким напряжением, будто я собиралась сделать шаг над пропастью.

Я наклонилась к микрофону, и звук моего собственного голоса, усиленный динамиками, гулко прокатился по огромному залу.

— Быть рядом с ними — это действительно не для слабонервных, — спокойно начала я, чеканя каждое слово и глядя прямо в объектив главной камеры. — Здесь нет места тишине и стабильности. Но называть меня чьей-то тенью... смешно. Я не их прицеп и не заложник. Я здесь потому, что этот хаос — мой собственный выбор. И поверьте, за кулисами этого цирка всё устроено совсем не так, как вам рисует ваше воображение.

В зале повисла оглушительная, звенящая тишина. Никто не ожидал от «тихой спутницы» такого ответа.

Билл на секунду прикрыл глаза, а на его губах промелькнула та самая гордая, победная улыбка, которую он тут же попытался скрыть за кашлем. Том хмыкнул, откидываясь на спинку стула, и его плечи наконец расслабились, а в глазах зажглось открытое, дикое восхищение.

— Отличный ответ, — тихо пробормотал Том так, чтобы слышала только я, и его пальцы под столом крепко, до боли сжали мою ладонь.

Автограф-сессия после пресс-конференции превратилась в нескончаемый конвейер из криков фанатов, вспышек полароидов и стопок альбомов, которые Билл и Том подписывали с неизменной, отточенной годами улыбкой. Меня усадили на высокий стул в самом конце сцены, чуть в стороне за массивной колонкой, чтобы не привлекать лишнего внимания объективов, но при этом держать под присмотром. Я сидела, обхватив плечи руками, наблюдая за тем, как они оба кружатся в этом безумном вихре внимания, и просто ждала, когда этот день наконец подойдет к концу.

Но настоящий выдох наступил только глубоким вечером, когда двери закрытого лофт-бара захлопнулись за нашими спинами, отрезая шум улиц и назойливых папарацци.

Афтепати была камерной — только свои: команда, продюсеры, пара близких друзей группы и музыканты. Здесь никто не тыкал в нас камерами и не задавал каверзных вопросов. Воздух пах дорогим алкоголем, табачным дымом и гулким басом тяжелой музыки, доносившейся из динамиков.

Мы устроились на широком кожаном диване в самом дальнем, полутемном углу. Я наконец-то стянула с себя тесную джинсовую куртку, оставшись в черной футболке, и позволил себе сделать большой глоток ледяного виски из стакана, который сунул мне в руку Том. Алкоголь приятно обжег горло, смывая остатки дневного напряжения.

Билл сидел рядом, откинув голову на спинку дивана и прикрыв глаза, но его рука тяжелым, собственническим кольцом обвивала мою талию, не давая отстраниться ни на сантиметр. Том полулежал на другом конце дивана, закинув ногу на подлокотник, и тихо переговаривался с кем-то из звукорежиссеров, но его темный, цепкий взгляд каждые пару секунд возвращался ко мне, проверяя, всё ли в порядке.

— Ну что, испугалась тогда под софитами? — Билл склонился к моему уху, касаясь губами горячей кожи на шее, и его голос звучал низко, интимно, полностью отгораживая нас от шумной толпы вокруг.

— Ни капли, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри окончательно тает лед дневного стресса, сменяясь пьянящим теплом. Я повернулась к нему, позволяя пальцам зарыться в его безупречно уложенные, но уже слегка растрепанные волосы. — Просто поняла, что вы оба те еще катастрофы.

Билл хрипло и счастливо рассмеялся, а Том, услышав это, пересел ближе, оттесняя меня к центру дивана и зажимая между нашими телами.

— Зато это наша катастрофа, малыш, — ухмыльнулся он, втягивая меня в долгий, терпкий поцелуй со вкусом виски и ночного воздуха.

В этот момент, спрятанные в полумраке этого бара от всего мира, мы наконец-то были только втроем.

Я отстранилась от Тома чуть резче, чем следовало, хотя сердце все еще пропускало удары от его поцелуя. Обвела взглядом полутемный зал, где продюсеры оживленно спорили у барной стойки, а музыканты смеялись с какими-то девчонками из команды.

— Вы с ума сошли? — шепотом, но с реальным испугом в голосе бросила я, упираясь ладонями в грудь обоим. — Том, Билл, вы видели, как на нас смотрели во время интервью? Еще пара таких фокусов на публике, и нам даже конспирация не поможет — нас просто разорвут на кусочки. Нельзя так рисковать. Слишком близко, слишком явно.

Билл помрачнел, его пальцы, еще секунду назад блуждавшие по моей спине, замерли. В его глазах мелькнула опасная тень привычного контроля, который он ненавидел выпускать из рук. Том перехватил мой взгляд, прищурившись, и в его темных зрачках читался немой протест — идея сидеть порознь ему явно не улыбалась.

— Я не собираюсь сидеть здесь и дрожать от каждого взгляда, — выдохнула я, чуть смягчая тон и переходя на более деловой, убедительный шепот. — Нужно разрядить обстановку. Создать видимость, что я просто гостья, которая общается со всеми подряд, а не приклеена к вам суперклеем. Я пойду пройдусь, поговорю с кем-нибудь, потанцую.

Билл напрягся всем телом, его челюсти сжались.

— Потанцуешь? С кем? — процедил он тихо, но в этом вопросе уже звенел тот самый ревнивый собственнический звон, от которого по коже бежали мурашки.

— Да без разницы с кем, — я чуть заметно улыбнулась, проводя пальцем по лацкану его пиджака. — С кем-то из ребят из команды, с тем же звукорежиссером. Просто чтобы отвлечь камеры и зевак.

Том тяжело вздохнул, проводя рукой по волосам, и бросил на меня долгий, оценивающий взгляд, в котором смешались недоверие и глухое понимание необходимости этого маневра. Он знал: я была права. Но отпускать меня в эту толпу, пусть даже ради прикрытия, им обоим давалось тяжело.

— Ладно, — наконец выдавил Том, наклоняясь к моему уху так близко, что его губы почти касались кожи. Его голос прозвучал низко и жестко, не оставляя простора для трактовок. — Можешь пойти поболтать. Можешь даже потанцевать, если тебе так приспичило. Но чтобы я видел тебя каждую секунду. И помни, Леа: никаких лишних вольностей с чужими руками. Ты вернешься на этот диван. Иначе мы закончим этот вечер прямо здесь, не дожидаясь утра.

Билл молча кивнул, подтверждая каждое слово брата, но в его взгляде читалось ровно то же самое: они позволят мне эту маленькую передышку только потому, что были абсолютно уверены — даже в толпе чужих людей я остаюсь их пленницей, которая все равно вернется к ним.

Я легко кивнула на их ультиматум, чувствуя, как по телу разливается пьянящее чувство свободы, смешанное с адреналином. Поднявшись с дивана, я распустила тугой хвост, позволяя волосам упасть на плечи, и направилась в сторону шумной толпы у бара.

Воздух здесь был гуще, громче и пах ледяным шампанским и чужим парфюмом. Я нарочно не стала уходить в тень: остановилась у барной стойки рядом с продюсером и кем-то из ребят из технической команды, непринужденно вплетаясь в их разговор о вчерашнем саундчеке.

Краем глаза я постоянно чувствовала их тяжелый, прожигающий взгляд с дальнего дивана. Том и Билл сидели чуть откинувшись назад, словно два хищника, наблюдающие за своей добычей с безопасного, но бдительного расстояния. Ни один из них не сводил с меня глаз — это давящее, знойное внимание ощущалось физически, заставляя кожу покрываться мурашками даже сквозь гул музыки.

Когда басист команды шутливо приобнял меня за талию, поздравляя с успешным началом тура, я отчетливо увидела, как челюсти Тома заиграли от напряжения, а Билл едва заметно подался вперед, готовый в любую секунду сорваться с места.

Я лишь мягко, но уверенно отстранилась от басиста, бросив на парней короткий, издевательский взгляд из-под ресниц. Игра в «свободу» забавляла меня куда больше, чем они ожидали.

Музыка сменилась на более медленный, тягучий бит, и я, больше не оглядываясь, шагнула в центр полутемного танцпола, позволяя ритму вести меня за собой.

Я растворилась в басистом, гулком ритме музыки, чувствуя, как прохладный воздух от кондиционеров смешивается с горячим дыханием толпы. Вокруг двигались силуэты, вспыхивали неоновые блики, но на периферии моего зрения неизменно оставалась та самая темная точка в углу. Том и Билл по-прежнему сидели на диване, не спуская с меня глаз. Их взгляды были тяжелыми, наэлектризованными — они давали мне эту фальшивую свободу, но держали на таком коротком поводке, что каждый шаг отдавался натяжением невидимой струны.

Кто-то попытался пристроиться ближе, задев меня плечом в танце, но мне хватило одного взгляда — холодного и отстраненного, — чтобы парень тут же отступил. Я танцевала с закрытыми глазами, позволяя басу отдаваться в ребрах, наслаждаясь этой игрой в кошки-мышки, в которой правила устанавливала не пресса и не продюсеры, а мы трое.

Песня закончилась, басовый бит стих, переходя в более мягкую мелодию. Я открыла глаза и повернулась в сторону нашего дивана.

Места на нем уже пустовали.

Сердце пропустило удар, а по спине пробежал холодок. Я оглядела полутемный зал, пытаясь выхватить взглядом их высокие фигуры среди толпы, но было поздно.

Чьи-то сильные, горячие руки внезапно обхватили меня сзади за талию, резко утягивая из центра танцпола в узкий, темный коридор, ведущий к служебным помещениям и гримеркам.

Резкий толчок, глухой стук закрывающейся двери — и меня прижали спиной к прохладной деревянной стене. В темноте пахло дорогим парфюмом, табаком и ночным холодом.

— Ты заигралась, Леа, — раздался над самым ухом хриплый, опасно низкий голос Тома. Его пальцы безжалостно сжали мою талию, фиксируя на месте, а губы тут же обожгли шею.

— Мы же договаривались... — попыталась выдохнуть я, но Билл, шагнувший из темноты следом, прижался ко мне спереди, накрывая мои губы долгим, жестким и требовательным поцелуем, в котором не осталось ни капли прежнего терпения.

— Игра окончена, малыш, — прошептал Билл, отстраняясь на миллиметр и заглядывая мне прямо в глаза, где в полумраке полыхал тот самый голодный огонь. — Пора домой.